В принципе, предложение «либералов» имело смысл. Если Петербург решил обидеться, то Вена, гарантировавшая несколько дней назад «стоять за спиной Софии и оказывать полную поддержку» в момент подписания обманывать не собиралась. Вопрос с румынами решался просто: помощь против любого вторжения в Болгарию извне соглашением предусматривалась сама собой, а насчет прочего имелись два варианта действий, оба вполне подходящие Софии. В случае, если болгары (а в это верили) будут побеждать, предполагалось просто препятствовать попыткам «питерских» вписаться в игру, вплоть до войны, если Россия решится. А если у болгар пойдет плохо (во что не верили), тогда, куда ж деваться, — удар в тыл сербам, опять-таки независимо от реакции России. Однако оба варианта предполагали возможность серьезной эскалации, а следовательно, консультации с Берлином, — а Берлин в ответ на информацию графа Берхтольда, главы МИД «восточного Рейха», ответил «nein».
Кайзер полностью принял аргументы Вены, но «чрезвычайный проект» перевооружений должен был дать эффект не ранее конца года, а декабрьское предупреждение Англии не располагало к авантюрам, тем более что, ввиду будущей Великой войны, которая считалась неизбежной, не хотелось совсем отталкивать Румынию, и без того склонявшуюся к Антанте в связи с обширными видами на Трансильванию.
Так что после прозвучавшего 5 июля вердикта кайзера «рассуждения графа Берхтольда считаю плохо проработанными, если не ошибочными» Вена дала отбой, о чем Франц Иосиф и уведомил Фердинанда телеграммой, завершавшейся словами: «Примите мое глубокое сожаление и полное сочувствие в столь трагической для Болгарии ситуации». И вот это уже означало полный крах. Теперь, когда «старший» Рейх умыл руки, велев «младшему» Рейху не вмешиваться, а Петербург решил «наказать» наглого Кобурга, на Болгарию кинулись все.
К 10 июля болгарские части, действовавшие против Сербии, отошли к старой границе, а глубокой ночью, в связи с разрешением «питерских», плюнув на договоренности с «венскими», румыны перешли Дунай. Спустя несколько часов Фердинанд объявил, что пусть берут Южную Добруджу, лишь бы ушли, однако гордые потомки римлян теперь хотели еще и Варну, в связи с чем начали разрушать мосты и железнодорожные линии. Правда, вели они себя очень осторожно, не углубляясь, поскольку отпор местной полиции наносил им, как сообщало в Бухарест командование, «неприемлемые потери».
Это в какой-то мере развязало болгарам руки, на Западный фронт двинулись подкрепления с «гарантированной» турецкой границы, — и тогда, 12 июля, в войну, в свою очередь, плюнув на все обязательства, вступили турки. Это само по себе было бы не так страшно, однако появление нового фронта воодушевило румын. 14 июля они двинулись на Софию, правда, по-прежнему осторожничая и даже при одиночных винтовочных выстрелах из канав останавливаясь, чтобы отработать опасные участки артиллерией.
К 18 июля ситуация сложилась идиотская. Переформировавшись и бросив на произвол судьбы турецкую границу, болгары ломали ход войны в свою пользу. Генеральное наступление сербских войск захлебнулось у села Калиманцы на реке Брегалнице. В тот же день началось успешное наступление против основной (40 тысяч стволов) группировки греков, оказавшихся под угрозой окружения, что и случилось 30 июля. А турки, 23 июля взяв Адрианополь, к ярости Белграда и Афин, ожидавших от них куда большего, на том и остановились — с заявлением, что «свое взяли, чужого не надо».
В целом для болгар ничего еще не было потеряно, если бы не румыны. Пусть медленно, пусть пугливо, но они продвигались к Софии и 30 июля, заняв село Враждебна на подступах к болгарской столице, объявили, что «намерены предать город огню и мечу». В том, что «бранзулетки» слово сдержат, никто не сомневался, как и в том, что будь в городе хотя бы пара полков с несколькими батареями, проблемы бы не возникло, но защищать Софию, кроме женщин да гимназистов, было некому, а снимать войска с ближнего фронта означало пригласить в столицу сербов.
Короче говоря, не было ни времени, ни сил. «Это уже не война, — констатировал Фердинанд. — Это черт знает что!» В тот же день царь и Радославов приняли предложение перепуганного румынского короля Константина о заключении перемирия, которое незамедлительно было подписано в Бухаресте, после чего начались переговоры. И только тогда в Петербурге сообразили, что, скажем так, погорячились, потешив самолюбие, но сделав себе же хуже.
Об этом, затягивая ситуацию, никто не думал, а оно случилось. Симпатии софийского политикума к России — казалось бы, безразмерные — резко скукожились. Даже самые близкие, вплоть до «любимчика» Данева, уклонялись от встречи с послом, а «прагматики», готовые дружить с кем угодно, лишь бы польза была, поддержали «новый курс» Радославова.
«Если для России, как и прежде, важны только ее интересы, да еще интересы сербов, но не интересы Болгарии, — писал Тодор Александров, — то и нам, болгарам, нет смысла стелиться под нее. Обсуждения возможной автономии под австрийской эгидой или унии как способа сохранить македонских болгар под сербским и греческим игом, даже передачи некоторых районов Албании, — всё это происходит с нашего ведома и согласия, без оглядки на тех, на кого нельзя положиться».
Сознавая, что происходит, МИД империи заметался. Болгар хотели проучить, но не терять. Российская делегация на возобновившейся конференции в Лондоне и российские представители в Бухаресте начали «выдвигать инициативы», стремясь убедить Софию, что Петербург, в сущности, на ее стороне, но получалось это с минимальным успехом. Удалось разве что заставить румын отказаться от претензий на Варну, но во всем остальном мир, подписанный 10 августа, для «главной силы Балканского союза» был беспощадно унизителен.
Сербия получила «спорную» и почти всю «бесспорную» болгарскую зону в Македонии, «из жалости и по заступничеству России» оставив болгарам оскорбительно малую часть Пиринского края, и выросла вдвое, разбогатев на полтора миллиона душ. Греция округлилась в полтора раза, зато населения стало почти вдвое больше (половина — болгары), и утвердилась в Салониках, приобретя вдобавок длинный шмат побережья и порт Кавалла, на который даже не зарилась.
В вопросе разграничения территории с греками на стороне Софии вместе с Петербургом выступила и Вена, у которой были свои хитрые планы на потом, но «старший» Рейх, не желая окончательно оттолкнуть Бухарест, и Франция, ставившая на греков как на противовес Италии, передавили, и только заступничество Англии позволило болгарам удержать за собой кусочек Беломорья с маленьким портиком Дедеагач. Южная Добруджа с городами Туртукай и Балчик — самые плодородные земли страны — отошла румынам, причем Болгария обязалась срыть пограничные крепости и не строить новых.
А 29 сентября в Стамбуле был подписан договор и с турками. Из всей Восточной Фракии болгарам оставили «утешительный приз» — город Малко Тырново, на ультиматум же России, потребовавшей вернуть Адрианополь, «младотурки» ответили, что уступят, только если отнимут силой, и Петербург дал задний ход. Воевать не хотелось, да и партнеры бы не позволили. В конечном итоге Сергей Сазонов признал Вторую Балканскую «своей крупнейшей неудачей, от самых истоков до исхода», однако уходить в отставку не стал.
Для Болгарии же случившееся стало не просто трагедией, но, как вскоре раз и навсегда признали, национальной катастрофой. Позже — «Первой», но об этом еще никто не знал. Зато все знали, что страна, вынеся на себе главную тяжесть войны с турками, потеряв больше всех − 66 тысяч только убитыми (у сербов — 17 тысяч, у греков 14 тысяч, у черногорцев и вовсе 2,5 тысячи), была ограблена, потеряв даже часть своих земель, а получив крохи. И менее всего в трагедии были виноваты люди с оружием, сделавшие всё и даже больше, но подставленные какими-то закулисными барыгами.
Это оскорбляло неимоверно, а тысячи беженцев из Македонии, Фракии и Южной Добруджи, рассказывавшие страшные вещи о «разболгаривании», только подогревали гнев. Как совершенно справедливо указывает Роберт Крэмптон, «договор в Бухаресте, больше похожий на групповое изнасилование, породил среди болгар реваншистские настроения. И это имело под собой основания, так как расправа над оказавшимися в отчужденных территориях людьми, проявлявшими признаки связей с Болгарией или с болгарской культурой, была и со стороны сербов, и со стороны греков, и особенно со стороны румын беспощадно жестокой».
Медленно приходя в себя, общество пыталось делать первые выводы. «Не следует болгарам, — размышляло популярнейшее "Народне слово”, — таить обиды на Вену или Петербург. У "великих сил" свои Великие Замыслы, а нам нужно только запомнить это и впредь оказывать услуги только за плату, тем, кто предложит больше, с полной оплатой вперед. Не следует таить обиду на турок. Турки, в конце концов, всего лишь использовали возможность вернуть свое, как сделали бы и болгары, и к тому же повели себя благородно. Не следует таить обиду и на греков. Говоря по правде, с ними ведь не обговорили заранее, что кому принадлежит. Но каждый болгарин отныне поставит себе целью отмщение сербам — хитрым ворам и клятвопреступникам. А что до Румынии, то эту вошь в волосах человечества рано или поздно следует попросту раздавить».
