Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 58)

Васил Радославов

Однако опять получилось неловко: на сей раз «либералы» набрали еще меньше мандатов, а «народные партии», соответственно, окрепли: итог оказался 97:109 в их пользу, и ни на какие «коалиционные преференции» они категорически не соглашались. Удалось только повторить комбинацию, на сей раз не доведя дело даже до согласования кандидатур, и ровно через две недели Фердинанд подмахнул очередной указ про «в связи с недееспособностью», а очередные внеочередные, в марте 1914-го, выборы прошли уже с полной отработкой всех известных на тот момент технологий.

По стране разъезжали «агитаторы» ВМОРО, успешно убеждавшие кандидатов-«пацифистов» не отсвечивать, и обращаться в полицию было бессмысленно. А на «новых территориях» — в Западной Фракии и Пиринской Македонии, где еще действовало «особое положение» и агитация не разрешалась, те же «агитаторы», «грубо нарушая законы», разъясняли населению и многочисленным беженцам, что вот де правительство хочет спасти «третью сестрицу», а всякие смутьяны против...

И население голосовало за «либералов» поголовно — и даже сверх того, поскольку голоса считали под контролем хлопцев Тодора Александрова. В полном составе поддержали власть и турецкие деревни, получившие из Стамбула указания, кто хочет дружить с Турцией, а кто турок ненавидит. Естественно, несколько мандатов признали недействительными «по формальным причинам», отняв у оппозиции еще три голоса, и в Народном собрании сформировалось наконец нужное большинство.

Теперь, когда успокоили страну, пришло время как-то восстанавливать рухнувшую экономику. Нужны были кредиты, а кредиты в ситуации уже практически назревшей Великой войны означали и первый шаг к решению, на чью сторону встать. В первую очередь, правительство, как было заведено в последние годы, обратилось к Франции, всегда щедрой на льготные займы, но Париж, ни разу не отказывавший «русофилам», Радославову, разумеется, отказал, вежливо пояснив, что «есть сомнения в перспективах возврата», а Россия на сей раз «не готова дать гарантии», поскольку «доверие к лицам, ранее осужденным за финансовые преступления, невозможно».

Крыть было нечем: болгарский премьер в самом деле некогда был осужден вместе с большинством своего первого кабинета за совершенно бесстыжие хищения. Пришлось идти на поклон к Вене, всегда дравшей дикий процент, и — о чудо! — Вена, впервые не польстившись на вкусный гешефт, свела ходоков с руководством мощного (очень мощного!) германского банка «Дисконто гезельшафт» (структуры более чем интересной и, к слову, сыгравшей позже немалую роль в судьбе России), — и правление банка предложило Болгарии огромный, 500 миллионов франков золотом, кредит. Да какой! Всего под пять процентов годовых, на 50 лет, без всяких дополнительных комиссионных, а вместо «презренного металла» в счет процентов попросили всего лишь право построить железную дорогу и современный порт, очень нужные Болгарии, плюс разрешение помочь Болгарии в «правильной» эксплуатации угольных пластов на паритетных началах. Это было настолько выгодно, настолько не в правилах прижимистых немецких банкиров, и документы выглядели так чисто, что София согласилась тотчас, без размышлений, — однако в итоге практически вся болгарская экономика оказалась привязана к экономике Рейха, что, конечно же, политически ни к чему не обязывало, но сами понимаете...

Тем временем обстановочка накалялась. Поймав звезду, «великосербы» решили, что теперь им сойдет с рук всё, и, еще не прожевав краденое, вновь сунулись в Албанию — княжество «под гарантией шести держав». Границы нового как бы государства определялись трудно, с драками на меже, и в октябре 1913 года, после очередного, особо лютого, мордобоя, Белград, проведя мобилизацию, занял север Албании с вожделенным выходом к морю, заявив, что забирает территорию «в качестве компенсации за уступленный Болгарии Пиринский край» и вернет ее только тогда, когда в Албании воцарится порядок, то есть, как все понимали, лет через 10-20, а возможно, и никогда.

Естественно, в Вене решили, что хватит, и Берлин на сей раз подтвердил: «Ja, ja, vorwärts!»[83] — после чего в Белград полетел ультиматум с требованием сгинуть на фиг в 48 часов, что было невозможно просто физически. Но «великосербы», как выяснилось, умели творить чудеса. Выслушав мнение Петербурга (дескать, парни, сейчас вы зарвались настолько, что даже мы не поддержим), они ухитрились исчезнуть из оккупированной зоны всего за сутки, вместе с пожитками — натурально, к великому огорчению Вены. «Август четырнадцатого» вновь не состоялся.

И тем не менее остановить колесо истории не может никто. Распад Балканского блока создал на полуострове принципиально новую конфигурацию, очень выгодную двум Рейхам, в связи с чем прочие «великие силы», формируя будущие коалиции, перелицовывали тришкин кафтан под себя. Это было совсем не просто, поскольку Греция отошла в сторонку, с разрешения Лондона торгуясь с Парижем и Римом и намекая, что немцы предлагают больше, а Румыния, ранее смотревшая в рот Вене, вслух, до неприличия прямолинейно подсчитывала, кто сколько заплатит за удовольствие.

Как бы в стороне от базара оставалась только выпавшая из колоды Болгария, униженная, но по-прежнему мощная и очень злая на всех. Но логика событий — невозможность примирения с сербами, ненависть к румынам и быстро теплеющие отношения с турками (в 1913-м, вопреки настойчивым требованиям сербов, не пошедшими на Пловдив и тесно связанными с Берлином) — подталкивала Софию к союзу с Рейхами. А это совершенно не устраивало Петербург, где понимали, что в случае серьезной свалки болгары с чувством полного удовлетворения вомнут Сербию в грязь.

Предотвратить такое развитие событий, добившись возвращения к рулю «русофилов», было главной задачей, решить которую предстояло Александру Савинскому, и он, в декабре 1913-го вручив верительные грамоты, сразу взял быка за рога, поставив во главу угла «необъяснимый и чисто болезненный страх» Фердинанда потерять престол. Кобург к тому времени подозревал, что Россия, затаив обиду за 1912-й именно на Болгарию, которая послушно ждала, а не на черногорцев, которые самовольно начали, и не на сербов, которые их поддержали, работает в этом направлении.

Мягко убеждая царя в том, что Петербург не может желать его свержения хотя бы потому, что свято чтит «божественное право монарха», Савинский пытался разъяснять, что главная угроза Дому Кобургов заключается «в попытках правительства навязать народу противную его сознанию немецкую политику». И поскольку, чего уж там, «некоторые обиды Его Величества на ряд действий России отчасти справедливы», Петербург, сожалея о недочетах, готов «несколько компенсировать», убедив державы для «нравственного удовлетворения» отдать Болгарии остров Самофракию и порт Родосто в Белом (Эгейском) море.

Идея — в сущности, неплохая, так как, лично вернув Болгарии хотя бы часть украденных «союзничками» земель, Фердинанд серьезно повысил бы свой рейтинг, — тем не менее провалилась на корню. Государь близко дружил с кронпринцем Николаем, и потому Сергей Сазонов велел Савинскому, лично придумавшему схему с островом и портом, «прекратить деятельность в данном направлении, чтобы не делать Греции лишнюю неприятность за наш счет».

Не рискну судить, насколько такое решение было правильным (в конце концов, министру приходилось связывать множество ниточек, и мне сто лет спустя оценивать его мотивы невместно), а вот отрицательный ответ на просьбу разрешить «затратить средства на приобретение расположения болгарской печати, а также видных болгарских партийцев, испытывающих симпатии к России», на мой взгляд, был явной ошибкой — не менее грубой, чем рекомендация «относиться к софийской суете спокойно», поскольку «в конце концов, мы гораздо более нужны Болгарии, чем она нам. Рано или поздно она это поймет, и тогда обращение ее к нам будет более искренно и плодотворно».

Петербург с настойчивостью законченного кретина наступал на всё те же грабли, и в итоге, имея все данные об активности посла, неосторожно обронившего однажды, что «зыбкая, невнятная позиция царя, в сущности, единственная причина розни между Болгарией и Россией», Фердинанд, великий мастер блефа, решив, что посол тоже блефует, обвинил Александра Савинского в двуличии и вмешательстве во внутренние дела, а также в подготовке покушения.

«Русский посланник, — писал он в раскаленном "Августе четырнадцатого" близкому другу в Вену, зная, что письмо попадет на стол кайзеру, — продолжает подлые операции против моей личности, использует разных болгарских и сербских анархистов с явной целью создать повторение "сараевского дела". Россия жестоко ошибается, так как с моей смертью она потеряет последнюю надежду на всякое влияние в Болгарии. Это вызывает определенное недоверие к позиции императора и укрепляет меня в мысли о дружественном вам нейтралитете».

Таким образом, играя с Болгарией по старым правилам, видя в ней только взбрыкнувший, но уже усмиренный объект манипуляций, «питерские» вновь просчитались. «Наказанная» Болгария и ее, как полагали на Неве, навеки запуганный царь прогибаться не собирались и определяться не спешили. София следила за событиями, намереваясь оставаться в стороне, пока не станет ясно, с кем быть, чтобы на сей раз выиграть.