Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 55)

Часть 2. В ПЛОХОЙ КОМПАНИИ

Война набухала как фурункул — бессмысленно и беспощадно. 8 июня (раз уж о Европе, все даты по новому стилю) Николай II предупредил Белград и Софию, что надо ждать, когда позовут «на стрелку», а кто занервничает без спросу, так он и будет виноват. Вопреки логике и справедливости, Россия тянула резину, как уже было сказано, не желая осложнений с сербами и ожидая, что болгары всё поймут и прогнутся под сербские хотелки как бы по собственной инициативе, не ставя Петербург в неловкое положение.

И в какой-то момент болгары, даже самые ориентированные «на Север», всё поняли, в том числе и то, что тянуть дальше невозможно. 15 июня генерал Савов, помощник главнокомандующего, доложил кабинету, что решение «демобилизация или война» следует принимать прямо сейчас, потому что «еще две недели, и речь сможет идти только о демобилизации». 22 июня состоялся Коронный Совет. Слушали: что делать? Постановили: «В соответствии с договором почтительно умолять государя об арбитраже в недельный срок».

На этот текст, непозволительно настойчивый («С великой болью в сердце подписывал я его», — писал профессор Данев), МИД России наконец изволил откликнуться. Сербии и Болгарии дали четыре дня на подготовку предложений. София отозвалась мгновенно: готовы к разумным уступкам, но на базе признания договора, то есть «своим поделимся, но принадлежащее нам по праву выклянчивать не будем». Откликнулся и Белград: готовы к разумным уступкам, но «на основании нынешнего положения», то есть «всё наше, что-то можем отдать, но ровно столько, сколько сочтем нужным».

Тем временем в Македонии начались перестрелки: сербские и греческие войска постреливали по болгарским позициям, провоцируя ответ. Процесс сербизации ускорялся, «уполномоченные» из Белграда закрывали болгарские школы и гнали болгарских «бать», — и не было никакой уверенности, что на переговорах в Петербурге ведомство Сазонова не будет подыгрывать сербам. Напротив, после телеграммы с согласием на «сербский» вариант старта стало ясно, что Белграду дан карт-бланш. И царь оказался в сложнейшей ситуации.

С одной стороны, на него давил Стоян Данев, твердя, что «Россия сурова, несправедлива, но другой России у нас нет», с другой — взвинченное общество требовало: «Всё или ничего!», «Война окончена! Да здравствует война!». И вообще, «Святото дѣло трѣбва да се доведе до край»[80], да и сам Фердинанд после серии невероятных побед уверовал в непобедимость своих войск. К тому же очень жестко щемили «македонисты»: делегация в составе Николы Генадиева («русофоб»), Димитра Ризова («русофил») и полковника Нерезова (нечто типа белградской «Черной руки») мягко предупредила монарха, что именно «предательство Македонии» плохо кончилось для Стамболова, а затем стало известно, что «предательства» не простит и ВМОРО.

К тому же совершенно нежданно поступило предложение из Вены: Дунайская держава предлагала («в случае, если Болгария предъявит свои законные права») помочь, и даже на основе официального договора, который и был подписан 26 июня. Правда, на следующий день прилетела телеграмма из Бухареста: дескать, обидите Сербию — немедленно будете иметь дело с нами. Но к этому всерьез не отнеслись, поскольку, выполнив просьбу России отдать Силистру, Болгария получила от России гарантии, что Бухарест больше в события вмешиваться не будет, и вполне логично было сделать вывод, что Петербург не захочет выглядеть треплом.

На всякий случай, уже зная мнение премьера («как в России скажут, так пусть и будет»), царь запросил мнения военных. Военные почти единодушно («почти» — потому что Иван Фичев, начальник Генштаба, общее мнение не разделял и подал в отставку) сообщили, что повоевать можно, только ни в коем случае не «На Афины! На Белград!», а исключительно чтобы «слегка вразумить» сербов, а заодно и греков — так сказать, «потеснить» их на местности.

«А сил хватит?» — спросил царь. «Так точно! — ответили генералы. — Потери велики, армия устала, но на святое дело хватит». «А если Румыния?» — спросил царь. «А что Румыния? — ответили генералы. — Мы свое дело сделаем за три дня, а ей для мобилизации нужна неделя, да и лезет она только тогда, когда нет шансов получить по зубам». «Спасибо, все свободны!» — заключил царь и, еще какое-то время подумав, поздно вечером 28 июня, не ставя в известность ни премьера, ни кого-то еще из министров, отдал Михаилу Савову устный приказ: начать «вытеснение наглецов» из «бесспорно болгарской» зоны. И...

29 июня 1913 года в три часа утра 4-я болгарская армия нанесла удар по линии разграничения с сербами в Македонии. Войну не объявляли. Сообщили, что ничего против сербов не имеют, а всего лишь намерены «помочь им исполнить союзный договор, который Белград не денонсировал, а следовательно, признаёт». И план был, отдадим должное, неплох.

Предполагалось двинуться на Салоники, но ни в коем случае их не занимать, отрезав греческую армию, справедливо оцененную как «ветошь», от сербов, а сербов вытеснить из «бесспорно болгарской» и, насколько получится, из «спорной» зоны силами мощной 4-й армии. Всё это должно было осуществляться при полной поддержке населения, в которой никто не сомневался, потому что ВМОРО брала это на себя. После этого планировалось, учредив органы местной власти, не посягать на «бесспорно сербское», но, заключив перемирие, ехать в Петербург договариваться на базе постулата «забрали свое, а большего не надо».

С вероятностью румынского вторжения считались, но, зная нравы Бухареста, сошлись на том, что первые же болгарские успехи сделают румын очень вежливыми, а если и нет, то ведь Австро-Венгрия их уже предупредила, а Россия — гарант уступки Силистры в обмен на прекращение разговоров о всей Добрудже — не захочет терять лицо и придержит амбиции «бранзулеток». И действительно, несмотря на грозное «немедленно» от 29 июня, Бухарест величественно молчал, высказав разве что «надежду на взаимное понимание необходимости взаимопонимания».

Однако дальше пошло не совсем так, как рассчитывали. Даже совсем не так. Греки и сербы, как выяснилось, очень неплохо подготовились, так что болгарское наступление провалилось. И хотя профессор Данев уже 1 июля распорядился прекратить боевые действия, было поздно: не обращая внимания на «сожаления» Софии и формально объявив войну Болгарии, бывшие союзнички перешли в контрнаступление, после чего, 3 июля, объявил мобилизацию и Бухарест.

Вторая Балканская война

Всё складывалось не очень хорошо, однако варианты были. Затребовав срочного вмешательства Вены, Фердинанд уполномочил премьера, «любимчика русских», убедить Россию, что «вытеснение» задумано только для соблюдения договора, а слово государя по-прежнему определит для Софии всё, лишь бы оно прозвучало конкретно и однозначно. Однако Александр Нелидов, как пишет он сам, «с искренней скорбью разъяснил милейшему Стояну Петровичу», что «никакого посредничества не будет», поскольку «войну эту государь считает предательской и изменнической» по отношению как к «союзникам, так и к России», в связи с чем «Россия вряд ли сочтет возможным убеждать Румынию», поскольку «Фердинанд должен быть строго наказан».

Слабые попытки Данева указывать на то, что войну с турками, которую Россия «не рекомендовала», начали все-таки не болгары, но черногорцы, к которым у Петербурга претензий нет, и на то, что «союзнички» заключили военный союз против Софии в день подписания Лондонского мира, когда еще никто ни о чем таком не думал, а Болгария просит только соблюдать договор, разбились о грустное молчание и сочувственную улыбку.

Сразу после такого афронта профессор Данев подал в отставку, которую царь не принял, поскольку к рулю в такой момент никто не рвался, и даже попытка доверить формирование кабинета Александру Малинову — «сильной руке» — ни к чему не привела. «Русофилы», всегда уверенные в том, что «Россия не сдаст», были раздавлены. Никто не знал, что делать, руки опустились у всех, дошло и до инфарктов.

И в этот момент царю пришло письмо. Лидеры «либералов» — Никола Генадиев (политический наследник Стамболова), Димитр Тончев (фанатичный «западник») и хорошо знакомый нам Васил Радославов — отборные, идейные «русофобы» со стажем, много лет сидевшие в глухой оппозиции и монотонно нывшие о «засилии русофилов» и «угодничестве перед Россией», ссылаясь на соглашение с Веной, достигнутое не без их участия, сообщали, что готовы «взять на себя груз ответственности», но только в том случае, если Его Величество признает ориентацию на Петербург ошибочной, «в полной мере положившись на надежную опеку Дунайской державы». И — никаких коалиций с «русофилами», которые уже подставили страну по полной.

Формулировки были крайне жестки, но вариантов не оставалось, и Васил Радославов получил мандат на формирование правительства «по своему усмотрению», то есть предельно «русофобского». Было сделано официальное заявление, что «нет другого спасения для Болгарии, кроме возвращения в Рим», что означало, если потребуется, и унию с католиками. Экзарха Иосифа, заявившего было протест, попросили убедить Петербург «не юлить», а если не может, не мельтешить под ногами. Правда, на случай, если Россия всё же смилуется, первым помощником главнокомандующего вместо лузера Савова стал на 146 процентов пророссийский генерал Радко Дмитриев.