Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 53)

Узнав ответ, державы направили к побережью Черногории флот, чтобы припугнуть, однако Никола, вновь ответив в том же стиле, но еще краше, договорился с Эссадом-пашой, комендантом крепости и влиятельным албанским крюе, и тот сдал Шкодер черногорцам в обмен на признание себя королем Албании и обещание Николы помочь завоевать всё «королевство».

В итоге общими усилиями упрямца Негоша всё же уболтали, пообещав не обидеть, и 14 мая Шкодер перешел под международный контроль, — однако этот нюанс, в сущности, не был принципиален. Решались вопросы куда более важные, и решать их было крайне сложно, поскольку, как известно, берешь чужое и ненадолго, а отдаешь свое и навсегда.

Румыны, как было уговорено, получили Силистру, но обиделись, что не всю Южную Добруджу, однако болгары обиделись еще больше, и понять их, согласитесь, можно. Бухаресту было велено не мелькать. С Албанией как сферой интересов «великих сил» всё уже было решено, тут споров не было. На усмотрение «великих сил» оставили и судьбу Эгейских островов, и всем было ясно, что Лондон подыграет своим сателлитам, а Франция его поддержит в пику Италии. Естественно, ободрали как липку турок, из всей бывшей роскоши оставив Порте в Европе только Стамбул и побережье проливов.

Но истинным камнем преткновения на конференции стал вопрос о разделе Македонии. В юридическом плане позиция Софии была безупречна: она настаивала на строгом соблюдении условий договора 1912 года с Сербией, согласно которому долю от добычи следовало определять в соответствии со вкладом в общее дело и количеством жертв, и здесь у болгар были все преимущества, тем паче что ведь им ради общего дела пришлось пожертвовать Силистрой. Однако сербы и примкнувшие к ним греки возражали — без аргументов, просто потому, что жаба давила. А когда журналисты всё же загнали сербскую делегацию в тупик, кронпринц Александр честно сказал, что да, с юридической точки зрения из «бесспорно болгарской зоны» войскам его страны следует уйти, но Белград не намерен отдавать Софии «ни дюйма, ни лужи, ни камешка», ибо там, куда серб пришел, там Сербия, а если София не согласна, пусть попробует отнять силой.

В итоге переливание из пустого в порожнее достало всех, и 30 мая сэр Эдуард Грей, модератор конференции, заявил, что задача собравшихся — заключить мир с Турцией, которая ни против чего не возражает. Следовательно, кто готов, просим к столу: вот документ, вот перо, и покончим с этим. Что касается всего прочего, то это уже проблема победителей, которым, по мнению «великих сил», все споры должно решать мирно и полюбовно.

В общем, делитесь, господа, и размножайтесь. Желательно так, как договорились в 1912-м, под эгидой, а если понадобится, при арбитраже России, которой, выразил надежду Грей, все собравшиеся верят. Британия, во всяком случае, верит. Франция тоже. Точка. Кто не согласен, «пусть лучше покинут Лондон». Несогласные есть? Нет? All right[75]. Просим подписывать, банкет через час, всем спасибо.

То, что намного легче победить турок, чем поделить добычу по-братски, как положено славянам, тем паче православным, стало ясно еще до окончания войны (монархи совсем не зря не стали заранее чертить границы). Формально, в соответствии с имеющимся договором, все козыри были на руках у Болгарии, тем более что она, вынеся на себе большую часть ратных трудов, ни с того ни с сего потеряла часть земель — Силистру. Однако формальности мало кого волновали. В Белграде опасались, что София, многократно усилившись, не захочет воевать с Австро-Венгрией, как было прописано в том же договоре, а, наоборот, «задружит с нею».

Эти опасения были чисто гипотетическими, а вот основанное на них решение не отдавать болгарам земли, которые сами же признали болгарскими, — суровой практикой. В феврале Болгария отказалась жертвовать своими территориями, на которые сербы претендовали «по причине ее огромных успехов и в знак дружбы», и этот вполне естественный отказ в Сербии восприняли как подтверждение «готовящегося предательства», начав тайные переговоры с Грецией. Афины, со своей стороны, видя, что желаемых территорий на юге Албании не получат, тоже требовали «удовлетворения» от Болгарии, заняв Салоники и категорически отказавшись уходить на том основании, что в греко-болгарском договоре обсудить вопрос о разделе следовало после победы.

В итоге 1 июня (по новому стилю) был подписан тайный греко-сербский пакт о взаимопомощи «в защите законно приобретенных территорий от болгарского агрессора», а через сутки к «Союзу трех» (Черногория подразумевалась) по приглашению подписантов примкнула и Румыния, считавшая, что Болгария, отдав только Силистру, но без Южной Добруджи и Варны, «нанесла урон румынскому королевству и оскорбление румынской чести».

О такого рода настроениях союзников в Софии знали задолго до подписания Лондонского мира, когда переговоры еще шли в полный рост. Впоследствии в открытом письме, оригинал которого сохранился, Димитр Ризов детально рассказал о своей поездке в Белград по поручению премьера, просившего его убедить коллегу Пашича в том, что Болгария хочет только своего и вовсе не собирается вредить Сербии, а нарушать договоры нехорошо. По итогам поездки эмиссар, имевший в сербской столице массу связей на всех уровнях, да и сам бывший сторонником союза с Белградом, пришел к выводу, что «пить боржоми» уже поздно, поскольку ситуация стала необратимой.

«Даже по самым дружеским беседам, — указывает он, — было ясно, что "родные братья" намерены не уступать нам ничего из того, что по союзному договору причитается нам, даже если для этого потребуется воевать с нами. [...]

 В арбитраж России не верили, в "австрийском интересе" не сомневались. Лучшие перья проповедовали неожиданный захват Софии прямо сейчас, пока болгарские войска стоят в Чаталджи и Булаире. [...] В офицерских кругах заявляли, что если арбитраж России под любым предлогом отнимет у Сербии хоть клочок земли, хотя бы и населенный болгарами, следует прогнать Пашича и привести к власти людей, которые не подчинятся этому решению».

Итак, завершает Ризов, «выехав с уверенностью в возможности договориться, вернулся я с пониманием, что поведение Сербии предрешало и наш спор с Грецией — одно из двух: или Болгария уступит Греции и Сербии большую часть Македонии, или же будет воевать с ними. Отдавать болгар и болгарское, кровью политое, я не считал возможным и знал, что среди болгар я не один таков. Мне было ясно, что война неизбежна».

Справедливости ради, некоторые основания для истерики у сербов все-таки имелись. Отказавшись от мира в декабре, когда основные цели договора были достигнуты, и явно продемонстрировав желание выйти за пределы болгарских земель, усугубленное еще и затягиванием переговоров в Лондоне, София в самом деле дала повод подозревать себя в стремлении стать гегемоном полуострова. Заявления Фердинанда о «пращуре Симеоне и пращуре Калояне» лишь подлили масла в огонь, дав сербам повод вспомнить о «пращуре Стефане Душане», а грекам и вовсе о десятках разнообразных «пращуров».

А главное, не из пальца были высосаны и рассуждения об «австрийском интересе». Вена в самом деле суетилась, и было почему. Крах Порты очень сильно ударил по планам обоих Рейхов на грядущую Великую войну. Турция — прикормленный, повязанный, очень важный союзник — выпала из игры, на нее — как на противовес России — можно было не рассчитывать, а вот усиление Сербии означало, что в случае чего послать против нее придется намного больше сил, чем предполагали в Вене и Берлине. Поэтому главнейшей задачей Дунайской державы стало любой ценой оторвать от Сербии Болгарию, разбив мощный Балканский блок и создав противовес абсолютно пророссийскому Белграду. По словам Вильгельма II, «со славянами нужно обходиться по принципу "divide et impera"[76]. А тем более с Болгарией!». Так и работали.

Еще в разгар войны именно Вена — даже раньше Петербурга — заявила, что «Адрианополь, бесспорно, болгарский», Сербия «обязана в отношении Македонии соблюдать принцип "pacta sunt servanda"»[77], а претензии Румынии на Добруджу осудила как «необоснованные с точки зрения морали» — открыто, честно и весьма усладительно для болгарского слуха. Параллельно, правда, послы Рейхов в Бухаресте дали понять, что, конечно, одной Силистры мало, и если румыны потребуют все-таки всю Добруджу, «требование будет встречено с пониманием», но эти пояснения были даны негласно, и в Софии о них ничего не знали.

Из газет того времени

Россия оказалась в цугцванге. Роль общепризнанного арбитра, которую Сергей Сазонов считал своим «важнейшим успехом», оказалась с червоточинкой. Сергей Дмитриевич еще весной это прекрасно понимал и уведомлял государя, что «истинная цель наших венских партнеров состоит в том, чтобы войти в сделку с Болгарией, тем самым одновременно разрушив единство блока балканских государств, обеспечив свои интересы в направлении к Салоникам и отторгнув Болгарию от тяготения к России». Но понимание факта мало облегчало выработку стратегии.

Как честный арбитр Петербург не мог не присудить болгарское болгарам, отказав сербам. Однако, с другой стороны, Фердинанд вечно смотрел на сторону, а «великосербы» были абсолютно верны, и такой честный арбитраж, ничего не гарантируя с болгарской стороны, мог пошатнуть верность сербскую, поскольку Апис с братвой сочли бы столь неуместную честность, лишающую Сербию не только выхода к морю, но и компенсаций за счет богатенького соседа, предательством (а как поступают в Белграде с «не попавшими в струю», все слишком хорошо знали). Так что мораль моралью, а приходилось вертеться.