Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 52)

Примерно тогда же, после одного из заседаний, Сергея Сазонова попросил о встрече румынский посол по особым поручениям, тоскливо тусовавшийся около зала заседаний, куда его никто и не думал звать. Встретились в баре. Многократно поблагодарив за любезность, гордый потомок римлян уведомил Сергея Дмитриевича, что срок военной конвенции с Веной истек и продлевать его Румыния не намерена, так что теперь она уже не потенциальный противник, а потенциальный друг...

Но за всё надо платить. А вполне приемлемой ценой за дружбу была бы Южная Добруджа, на которую Румыния имеет полное право, поскольку не пользуется тем, что Болгария занята, и не бьет ей в спину, хотя могла бы. А если не вся Добруджа, так хотя бы город Силистра. И если София, которая сейчас всё равно станет намного богаче, проявит добрую волю, Бухарест готов даже подумать о союзе с Болгарией против Австрии, а если не проявит, так конвенция с Веной будет продлена, — и кстати, турки тоже просят помочь.

Недоуменный вопрос главы МИД «Как быть с тем, что в желаемом румынами регионе живут сплошь болгары?» г-н Радулеску парировал весьма изящно, пояснив, что «это вовсе не болгары, а оболгаренные румыны, которые будут счастливы вернуть себе свое старое лицо, а правительство Румынии им в этом охотно поможет».

Шантаж был классический («цыганский», как писал позже глава российского МИД). Но пришелся он очень не ко времени. Срок русско-болгарской конвенции тоже истекал, в связи с войной продление отложили на потом, и ситуация складывалась неприятная. В том, что Бухарест, получив отказ, ударит болгарам в спину, облегчив положение турок, после чего спрячется за спины Рейхов, Сергей Дмитриевич ничуть не сомневался. «Поступив иначе, румыны перестанут быть румынами», — сказал он в те дни своему секретарю. А допускать, чтобы румыны поступили так, как они задумали, никак не следовало. К тому же по личным каналам министр знал, что в Бухаресте и Софии оживились венские и берлинские дипломаты, щупая почву для сближения двух столиц на основе расклада «Добруджа — румынам, компенсация — за счет сербов и греков».

Оставалось только искать вменяемый компромисс, известив Софию и попросив обдумать вопрос без эмоций, поскольку ситуация нехороша, и заверив, что взамен, если болгары «взвесят всё», Петербург додавит турок до капитуляции и гарантирует поддержку в неизбежных спорах с сербами по Македонии, а равно и с греками по Беломорью[74].

Совсем без эмоций в Софии, конечно, не получилось, однако политики всё же попросили военных быть объективными, и военные объяснили, что от таких говнюков, какие сидят в Бухаресте, удара в спину вполне можно ждать, а в этом случае придется снимать войска с фронта. И хотя румын опустят жестоко, турки отобьют многое из уже потерянного, а сербы с греками займут кучу «бесспорно болгарского». Так что пусть г-н Гешов подумает об уступках: конечно, не всей Добруджи, но с Силистрой, ежели турок всё же добивать, видимо, придется расстаться. И г-н Гешов, запросив Его Величество, угрюмо сообщил г-ну Сазонову, что вопрос о Силистре можно обсуждать, но Болгария надеется, что столь болезненную уступку г-н Сазонов оценит по достоинству.

И г-н Сазонов оценил. Турки, упрямо твердившие «Эдирне няш», были «с искренним огорчением» уведомлены, что ежели Порта «настаивает на продолжении кровопролития», Российская империя «не может гарантировать сохранение своего нейтралитета», — с намеком на то, что хотя русские войска на Кавказе движутся к границе исключительно в мирных целях, с турецкой стороны может случиться всякая провокация, а на всякую провокацию ответ будет только один.

Представители Порты бросились к сэру Эдуарду Грею, но услышали, что в кавказские терки Англия лезть не намерена. Бросились к французам — выслушали то же. Итальянцы вообще не поняли, о чем речь, австро-венгерская делегация заявила, что «Адрианополь — болгарский», мгновенно уведомив Софию о своей позиции и желании дружить, а люди из Берлина от контакта неожиданно уклонились, — и турецкая делегация, всё осознав, стала очень уступчива. Но...

Но через три дня, 23 января (по новому стилю) 1913 года, в Стамбуле случился военный переворот, организованный «младотурками» при активной помощи германского посольства, и новый премьер, Махмуд Шевкет-паша, заявил, что Порта не считает себя побежденной и требует начинать переговоры с нуля. В тот же день Теобальд Бетман-Гольвег, канцлер Рейха, выразив обеспокоенность «ничем не мотивированной концентрацией российских войск на кавказской границе», предупредил Петербург о том, что «любую военную активность России в Азии сочтет угрозой для мира в Европе».

Всё было понятно, и 29 января делегаты союзников вручили новому главе турецких переговорщиков ноту о прекращении «бессмысленных прений», а 3 февраля орудия заговорили вновь. Теперь у руля в Турции стояли серьезные, решительные люди, военные по профессии и призванию, и они хотели побеждать. Но всё равно не получалось, ибо пятисотлетняя ненависть к туркам, материализовавшись, обрела крайние формы.

Попытка наступления с Чаталджи на Адрианополь провалилась, причем в ходе боев болгары впервые в военной истории применили воздушные бомбардировки наступающего врага. Затем они сбросили в море высаженный в их тылу турецкий десант. И наконец, 26 марта, после решительного штурма с участием подошедших (правда, без просьбы) на помощь сербов, взяли Адрианополь, а греки тем временем заняли мощную крепость Янину, очистив от турок весь Эпир.

После этого уже ничто не препятствовало добиванию Порты, кроме, к сожалению, накапливавшегося взаимного недоверия союзников и, разумеется, давления извне. Румыния требовала Силистру прямо сейчас. Греция, заняв Салоники, откуда очень кстати для них ушла под Чаталджи болгарская дивизия, сообщила, что не намерена обсуждать с Болгарией, кому город принадлежит, ибо он греческий — и точка. А действия сербов в Македонии не позволяли сомневаться в том, что они — опять же вопреки договору — всерьез закрепляются не только в своей «бесспорной» зоне, но и в «спорной», и даже в «бесспорно болгарской».

Следует, впрочем, сказать, что сербы, в отличие от греков и румын, всё же мотивировали свои действия по-людски, ссылаясь на участие во взятии Адрианополя. Типа, болгары по договору должны были взять сами, а взяли при помощи сербов, помимо прочего взявших в плен турецкого командующего Шукри-пашу, — которого, к слову, на самом деле взяли в плен как раз болгары, в связи с чем сербам ответили «нет», и сербы ушли, но в обиде.

Впрочем, в смысле «хочу всё» первенство уверенно держала Болгария. Упоенный чередой успехов, Фердинанд сиял и звездился, то и дело поминая, что «и наш славный пращур Симеон, и наш славный пращур Калоян по праву именовались василевсами болгар и ромеев», не скрывая, что намерен завершить войну не иначе как императором «целокупной Болгарии». В подтверждение на Чаталджи уже шли свежие дивизии с тяжелой артиллерией, противопоставить которым туркам было нечего, и турки вновь запросили мира, однако болгары продолжали идти вперед. И тут уже всерьез встревожилась Россия.

Ничего странного. В отличие от Карагеоргиевичей и Николы, к Петербургу привязанных накрепко, София считала себя равноправным партнером, и в случае полной победы уже не стала бы слушать ничьих советов. Хуже того, она могла бы стать региональным гегемоном, диктующим политику Белграду и Афинам, то есть занять традиционную поляну России, а следовательно (чтобы играть с Россией на равных), протянуть руку Вене. Такая вероятность просчитывалась на раз, а если бы и не просчитывалась, о ней было кому напомнить.

«В случае полной победы, — предупреждал начальство Павел Демидов, посол в Афинах, — Болгария, силою противоречий с сербами и вражды с греками, сделается орудием в руках Австрии... [...] А вот в случае поражения или хотя бы ослабленной победы она обратит свои взоры к России. Сговорчивой она может быть только в силу необходимости [...] ее верность прямо пропорциональна ее неудачам и обратно пропорциональна ее успехам».

Послу вторил Николай, кронпринц Греции, писавший лично русскому тезке: «Если такое случится, мира не будет никогда. Болгария, став почти вдвое больше Греции, не уймется. Рано или поздно она сомнет Грецию и нападет на Сербию, или наоборот. [...] Я полностью уповаю на тебя, зная, что ты сделаешь всё возможное, чтобы защитить интересы нашей страны, отчасти ради самой Греции, но и величия России, а также в память дорогого папы».

О том же строчили в Петербург сербы, а румыны и вовсе заявили, что чем больше приберет под себя Болгария, тем больше они возьмут за нейтралитет, и ждать не намерены: срок — две недели. В итоге при личном участии государя, предупредившего, что болгары, сунувшись в Стамбул, увидят там российских моряков, Фердинанда удалось урезонить, но под честное слово, что Россия убедит Белград уйти из «бесспорно болгарской» зоны Македонии. И в полдень 16 апреля (по новому стилю) 1913 года Болгария заключила перемирие с Турцией, а 20 апреля перемирие подписали греки с сербами.

Вновь начались переговоры в Лондоне. В том же составе. Не было только черногорцев: король Никола, уверенный, что родственники из Петербурга в обиду не дадут, продолжал осаду Шкодера. Вена занервничала, однако Лондону удалось снять напряженность, и «великие силы» приказали Негошу уняться. Старый король, по словам Сазонова, «готовый разжечь пожар мировой войны, чтобы поджарить себе яичницу», ответил коротко и емко.