Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 47)

Но как бы там ни было, 19 апреля 1909-го болгаро-турецкий «Окончательный договор» был подписан, Болгария стала в полном смысле слова независимой, и уже 21 апреля Фердинанд получил поздравительную телеграмму от Николая II. Государь первым из глав государств — на два дня раньше Англии и Франции, на шесть дней раньше Италии и обоих Рейхов — исполнил этот приятный долг, на что в Софии, разумеется, обратили внимание и оценили.

Решительно никто из исследователей не спорит с тем, что в этот момент — бывает такое, но не часто — звезды для Болгарии складывались уникально. Стабильно наращивала темпы экономика, капиталы росли, бизнес как-то находил взаимопонимание с работягами, удивительно невысок — и по балканским, и по любым меркам — был уровень коррупции (как уже говорилось, «русофилы» Малинова в этом отношении были если и не ангелы, то, во всяком случае, аккуратны). Как следствие, в стране царил социальный мир, левые партии, «земледельцы» и марксисты, влияния почти не имели, а уж во внешней политике всё и вовсе было хрустально.

С Веной, не слишком довольной превращением княжества в царство, царь, имевший там свои каналы, как-то договорился, зато отношения с Петербургом вышли на качественно иной уровень. Новые принципы взаимоотношений — «питерские» наконец поняли, что помыкать братушками себе дороже, а не помыкать выгодно — привели к резкому росту симпатий к России (именно как к России, а не как к лоббисту французских займов) в софийском политикуме. Визит Кобурга и Александра Малинова на Неву в 1910-м прошел, как сказали бы много позже, «в братской, сердечной обстановке», и переговоры о заключении союзного договора прошли более чем успешно.

Фердинанд всем этим ловко и тонко пользовался. Немец и католик, болгар, напомню, в глубине души в грош не ставивший, он стал в это время безусловным национальным лидером в глазах «верхов», а на «верхах» — истинным Карабасом-Барабасом, держащим на ниточках всех кукол, вплоть до буратин. Его теперь поддерживали даже былые враги типа ярого «македониста» Димитра Ризова, когда-то отмотавшего два года «за обиду, нанесенную главе государства», но теперь ставшего ярым «царистом» и даже посланником в Италии, — и это лишь один из самых ярких примеров.

В такой обстановке Фердинанду было очень легко наращивать влияние, окончательно сводя на нет роль правительства, что он и делал. Изящно, тихо, незаметно, за рюмкой ликера, сигарой и беседами «о птичках» поссорив ключевых министров, он 29 марта 1911 года «с глубокой печалью» и благодарственным рескриптом отправил в отставку чересчур властного и авторитетного Малинова, сохранив с ним прекрасные личные отношения. Премьером стал банкир Иван Гешов, уважаемый технократ без амбиций, сформировавший кабинет по списку, «рекомендованному» Его Величеством.

В целом новое правительство было даже не «русофильским», а «прогрессистским», то есть «русофильским в квадрате»: каждое имя — подарок для империи. А лидер «прогрессистов», знакомый нам уже профессор Данев, с царской подачи стал главой Народного собрания. Люди в новом правительстве собрались очень покладистые, в большинстве к тому же не без мелких грешков, документики о которых были аккуратно подшиты в любимые «картонные папочки» хитрюги Фердинанда.

Таким образом, впервые с момента прибытия в Болгарию у бывшего «Фифи» появилось по-настоящему «его правительство», и управлял он «своими» министрами виртуозно, всех обаяя, на кого-то хмурясь, но прощая, кого-то ссоря, кого-то миря, всем всё разрешая, но с намеком, что вести себя надо хорошо, а не то вот папочка с завязочками — «пока у меня, ничего страшного, а вдруг журналисты украдут»?

В итоге, как писал Джордж Бьюкенен, будущий посол в Петербурге, «личность князя Фердинанда так выдавалась над окружающими, что я не считаю необходимым говорить о его министрах, с которыми мне приходилось иметь дело. Все они большей частью были игрушками, движения которых управлялись его рукой, музыкантами, повинующимися палочке дирижера».

Так оно и было. Это подтверждают все. Впрочем, и то правда, что партитура оркестру очень нравилась. Ибо пусть звучание пока еще было мягко, на уровне увертюры, но неуклонно набирали силу ударные и духовые. Проще говоря, дело шло к войне, которая была неизбежна, потому что ее хотели все. А кто не хотел, тому предстояло захотеть.

На самом деле без войны было никак. Вся логика событий, начиная с Освобождения, завершалась многоточием, и это утомляло всех, причем даже не по причинам экономическим. То есть и по ним тоже: академик Евгений Тарле вообще утверждал, что всё дело в изобилии пахотной земли в Македонии (что чушь, ибо пахотной земли там с гулькин нос) и выходе к Эгейскому морю через Салоники, равно интересовавшем и болгар, и сербов (что правда).

Однако экономика экономикой, а «национальный вопрос», для Болгарии ставший национальной idee fixe, ибо в Македонии обитала треть болгарского парода, был куда актуальнее, и Фердинанд, по натуре склонный скорее к маневрам, нежели к резким шагам, в этом смысле даже при отсутствии у него желания вынужден был бы шагать в ногу. А у него к тому же было и желание или как минимум понимание, чего желает и требует от своего царя коллективное подсознательное, — а против коллективного подсознательного Его Величество не выступал никогда, отчего и преуспевал.

Так что десятки рапортов русского посольства, повествующих об «упорном давлении на царя и кабинет со стороны общества и военных кругов, пораженных преувеличенным национализмом и самообольщением», ничуть не нагнетали: именно так всё и было. Общественное мнение, «сгущаясь», стало мощным фактором, определявшим решения властей, и прогноз Анатолия Неклюдова — «в любом случае болгары пойдут напролом, увлекая за собой царя» — оказался точным.

В принципе, Фердинанд тоже хотел, чтобы его царство стало побольше и посильнее, — иное дело, что ему было «более по сердцу перенесение вопросов на почву дипломатических переговоров, к которым он чувствует себя гораздо более способным и призванным, нежели к рассечению гордиева узла мечом». Однако на сей раз уже многократно дававшая плоды умеренность входила в диссонанс с общим настроем: открытые обвинения царя в трусости перед турками и измене национальному делу заставляли его идти навстречу «вкоренившимся народным пониманиям».

Иначе говоря (вновь слово Анатолию Васильевичу Неклюдову), «для Фердинанда противиться войне значило бы отказаться от власти. Фердинанд боится пуще всего восстановить против себя болгарское офицерство, т. е. единственную силу, на которую он в течение двадцати пяти лет опирался, как на янычар, при том что эти янычары не питали к нему ни искреннего уважения, ни истинной преданности». И только жесткость, только решительность могли обеспечить царю и уважение, и преданность не только в кулуарах, но и на самом широком уровне.

К тому же: а почему нет? Разговоры о «международном праве», «взаимных болезненных уступках», «Берлинском акте, которому нет альтернативы» и Европе, которая не позволит, после самовольных и вполне удачных отмен их явочным порядком — от Воссоединения до Независимости, не говоря уж о шалости Вены с аннексией Боснии и Герцеговины, — уже никого ни в чем не убеждали. Особенно — после наглого до изумления нападения Италии на Турцию под предлогом «желания иметь колонии и близости Ливии к итальянскому побережью» и неожиданно быстрого поражения Порты.

Раз за разом убеждаясь, что можно всё — кто смел, тот и съел — и что турки слабы, балканские политики справедливо пришли к единственно логичному выводу: любой международный акт, по сути, является филькиной грамотой, если для желательного нарушения подобрать удачный момент и пригрозить Европе войной, если она откажется поддержать. А уж если пригрозить не вразнобой, но хором, так и вообще Европа прогнется, выразив глубокую озабоченность и, как самый максимум, предложив провести конференцию.

Хор же постепенно формировался. Греция, недавно позорно проигравшая войну с турками, хотела реванша. Черногория, алчущая выхода к морю, Сербия, обиженная на Австро-Венгрию за аннексию сербских земель, да еще и воспламененная «великосербской идеей» Болгария, ни на день не забывавшая о «третьей сестрице», были готовы рубить гордиев узел, — а в тени кулис маячила еще и Россия, пока не готовая к большой войне, но готовая на всё, чтобы взять реванш за «вторую Цусиму». Так что младшие партнеры Петербурга, зная это наверняка, взяли курс на то, чтобы, как выразился один из русских дипломатов, «заварить с крупной надеждой на успех балканскую кашу». И даже если какие-то сомнения еще были, они сошли на нет после появления венского проекта создания автономной Албании, включавшей в себя значительную часть Македонии.

Болгар, у которых «третья сестрица» была больным местом, и сербов, тоже зарившихся на албанское побережье, сама возможность обретения Албанией «расширенной» автономии буквально толкнула навстречу друг другу. И даже Никола Черногорский, порвавший все связи с Сербией после попытки «великосербов» силами террористов расшатать ситуацию в княжестве и подмять его под Белград, в такой ситуации счел возможным помириться с Карагеоргиевичами.