Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 46)

Однако эта идея, еще с месяц назад перспективная, уже исчерпала себя. Болгария не видела смысла в войне, Турция не видела смысла в союзе с Болгарией, а сербы и черногорцы не видели смысла бороться за возвращение Боснии и Герцеговины в состав Порты. Да и жесткая позиция Берлина — при полном сознании того, что Россия вполне может, инициировав конфликт, отступить и заявить, что никто никому ничего не обещал, — остужала страсти.

А спустя еще пару месяцев произошел, как известно, и «микропереворот» в «младотурецком» руководстве. Сторонники игр с Лондоном и Петербургом сдали позиции, к власти прочно пришли сторонники стратегического союза с Веной и Берлином, мгновенно свернувшие переговоры с империей, зато быстро договорившиеся с Австро-Венгрией на предмет «пусть будет как будет, но дешево не возьмем».

Такой подход правительство Дунайской державы вполне устроил, комиссия по определению размера «отступных» была создана за два дня, а от Белграда и Цетинье потребовали признать аннексию уже на законных основаниях. Поскольку конфликт превратился в спор хозяйствующих субъектов, Сербия и Черногория в этом раскладе автоматически превращались в рейдеров, которых, ежели посмеют, будут бить по рукам оба Рейха.

Обстановочка утяжелилась. Князь Никола, еще накануне борзый как борз, дал понять, что сам он как-то не при делах, всё зависит от решения Белграда. А вот в Белграде, учитывая, кто решал дела за спиной короля Петра, тормозить, вопреки логике, не собирались. Напротив, в ближнем кругу Аписа вполне откровенно выражались в том смысле, что «надо бы Россию крепче подтолкнуть, а там Бог в обиду сербов не даст», и продолжали вооружаться.

Россию такая перспектива при полном мизере не устраивала совершенно. Однако и дальше стоять в позе «зю» было невозможно, в связи с чем Вене сделали предложение: уболтали, мы капитулируем, но только почетно, в обмен на согласие провести хоть какую-то конференцию, чтобы в прессе сообщили, что мероприятие созвано по нашей инициативе. А Париж и Лондон на это уже согласны.

Вена возражать не стала, и 2 марта (по новому стилю) 1909 года представители России, Франции, Великобритании, Италии и Германии предложили Белграду признать факт аннексии «во избежание самых нежелательных последствий». Однако сразу после официального сообщения о вручении властям Белграда «общего акта» Вена, Лондон, Берлин, Рим и Париж дали задний ход, уточнив, что «в дополнительных обсуждениях на конференциях любого масштаба необходимости нет», еще раз щелкнув по носу выполнивший свое обещание Петербург.

На Неве вновь пискнули, но рыбка задом не плывет. Оставалось только развязать еще один «узелок на память» и в строжайшей тайне сообщить сербам, что всё, оказывается, не так однозначно, после чего 10 марта Белград, не будучи посвящен в тонкости и решив, что Россию удалось-таки «подтолкнуть», заявил, что к «общему акту» прислушиваться не намерен.

А между тем всё было далеко не лучезарно. 17 марта, рассмотрев вопрос о возможности воевать, Совет министров империи констатировал, что к войне на два фронта Россия никак не готова и нужно тянуть время дальше, максимально заморозив ситуацию. Вот только командовал парадом совсем не Петербург, и перехватить утраченную инициативу никакой возможности не было. Упиваясь собственным величием, «питерские», извините за прямоту, просрали всё, включая авторитет государя.

22 марта граф Пурталес, посол Рейха в России, вручил коллеге Извольскому «предложения по разрешению кризиса» — фактически ультиматум, где предлагалось «дать немедленный четкий недвусмысленный ответ о согласии либо отказе признать аннексию», а также «прекратить дипломатическую поддержку агрессивных действий Белграда». Дополнительно прозвучало дружеское разъяснение, что отрицательный ответ будет рассматриваться как негласное науськивание на «согласованную позицию» и повлечет за собой нападение Австро-Венгрии на Сербию.

Тянуть и мычать уже не получалось. Государь, наступив на горло собственной песне, спросил мнения нелюбимого, но умного премьера. Петр Аркадьевич категорически заявил, что «развязать войну — значит развязать силы революции», и на следующий день «дорогой Ники» телеграфировал «дорогому Вилли», что согласен безоговорочно принять «все справедливые германские требования», вслед за чем и Сербия, несколько дней поразмыслив, заявила о признании аннексии.

Николай II и кайзер Вильгельм

Это означало уже не просто провал, но абсолютное, невероятно болезненное фиаско, падение престижа с намеком на «а велика ли вообще держава?», и ехидные еврожурналисты не преминули посыпать соль на рану, наперебой защебетав о «дипломатической Цусиме». И было больно. Очень больно. Словами не передать, как больно. Именно в это время из уст государя прозвучало практически невозможное: «Тедди не вполне свободен в решениях, но Вилли, как он мог?».

И тем не менее жизнь продолжалась. Следовало перезагружать то, что осталось, и лепить конструкцию по новой, фактически с чистого листа. Причем если с Черногорией всё было ясно и с Сербией тоже, то с Болгарией ясно было далеко не всё. В отличие от Белграда и Цетинье, у Софии были варианты. К счастью, ума не валить с больной головы на здоровую всё же хватило. Резкие обвинения в адрес Фердинанда заглохли в связи с полным отсутствием оснований: как ни крути, к Боснии и Герцеговине «болгарский фокус» не имел никакого отношения. Разве что именно действия Фердинанда дали Вене основания «реагировать», но ведь Болгарии никто никогда не запрещал рискнуть, а больше она ничего и не требовала.

К тому же элементарно честный анализ случившегося показал, что виновных следует искать на Неве. Доходило до смешного: скажем, возник вопрос, почему Кобург теперь именно «царь», а не «король», как в Сербии и Румынии. Ответить на столь простой вопрос, чтобы понять, не вспылят ли сербы, не мог никто. Клеркам пришлось готовить справку, разъясняющую, что «Титул царя, свойственный болгарскому языку, есть "Царь болгарский", что значит "Царь болгар", а не "Царь Болгарии". Начиная с Петра, наследника Симеона, до прихода турок, [правители] носили этот титул, независимо от границ царства в разные времена».

Если кто не понял, объясняю: только в 1909-м на Неве сообразили, что не знают элементарных вещей, и заспешили разбираться, чтобы прикинуть уровень возможных притязаний Кобурга. Притом на то, что всё давно разъяснялось и в приватной, и в официальной переписке, пока петух не клюнул, никто не считал нужным обратить внимание. И хуже того, лишь теперь до «питерских» начало доходить, почему вообще с братушками всё пошло как-то не так, причем доходило отнюдь не из аналитических центров.

«Чудесный вечер провели с Хаджиевым, — писал в дневнике Евгений Ламзакис, чиновник МИД. — За сигарою, когда всё располагало к откровенности, позволил себе спросить, откуда ж в болгарах может быть недоброжелательство? "Ах, — ответствовал Апостол Мануйлович, большой и давний наш друг, еще при тиране за любовь к России подвергнутый пыткам, — что же за труд был вам сразу понять болгарскую душу? Мы, болгары, знаем свое место в этом мире, мы любим русских и государя, но мы не хотим, не согласимся, не можем быть масками comedia del arte[58]. Достаточно были ими и при турках. Уважение, интерес, учет потребностей, без команд свысока, и всё было бы лучше лучшего. А так, признаюсь, подчас даже и я, случалось, думал о России худо"».

Вот и всё. Ничего сложного. Просто неумение видеть в дружественной стране субъект, имеющий право, и обращение с нею как с объектом, этакой «тварью дрожащей», по гроб жизни обязанной. Да еще высокомерный, без понимания, основанный на «славянофильских сантиментах» взгляд старшего, опекающего младших и не спрашивающего их мнения. И только.

Теперь, однако, надувать губки, отпугивая Софию и оставляя ее без «русского участия и присмотра», было недопустимо. Это означало толкнуть ее на прямой союз пусть не с Веной, но Берлином или Лондоном, а между тем Болгария, по определению конфронтируя с Веной из-за Македонии, была незаменимым союзником на Балканах. Учитывая потенциал, в перспективе (если примирить ее с Белградом) София могла стать даже лидером союзников, при поддержке которых со временем открывалась возможность переиграть «Цусиму».

Дойдя наконец до какого-то понимания, Петербург, ни слова худого Фердинанду не сказав, еще до печального финала активно вписался в урегулирование вопроса о компенсациях, переговоры по которому к концу 1908 года зашли в тупик, к марту 1909 года вырулив ситуацию к «Финансовому соглашению», снявшему множество проблем. Согласно договору, Россия отказалась от сорока аннуитетов (ежегодных взносов) из семидесяти четырех, выплачиваемых Стамбулом по мирному договору 1878 года и конвенции 1882-го, а турки снимали все финансовые претензии к Болгарии, тем самым признавая ее независимость. Естественно, огромный (82 миллиона франков) долг не списывался, но с этого момента кредитором Софии стал Петербург.

Схему выплат разработали невероятно мягкую — аж на 75 лет, причем для погашения Россия предоставила Болгарии заем на более чем льготных, фактически совершенно необременительных условиях. Возможно, какую-то роль сыграл тут и брак вдового с 1899-го Фердинанда с 47-летней принцессой Элеонорой Рейсс, близкой к царскому двору, сделавший его своим человеком в семье Романовых. Однако главным соображением было то, что уж чем-чем, а «выкупными платежами» и возможностью льготных кредитов в будущем Третье Царство, при всем отвращении его к comedia del arte, будет привязано к России и уж точно никуда от нее не денется.