Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 49)

«Прекрасно понимая, — указано в справке русского дипломата Сергея Урусова, — что Россия имеет здесь неистребимые великодержавные, исторические интересы, здешние политики учитывают то обстоятельство, что Россия от славянской политики никогда не сможет отказаться и не откажется и от защиты и поддержки своих славянских аванпостов на Балканах. Таким образом, Россия неизбежно будет вовлечена в войну, начатую помимо ее желания славянскими державами».

Логика тут была, и Россия мягко предупреждала подопечных, что «самовольное выступление» поддержано не будет, однако все опасения «на два хода вперед» отступали перед сознанием того, что «партия в длинную» может оказаться еще опаснее. Поскольку венская «партия войны» не подписывалась быть паинькой, она вполне могла воспользоваться как раз тем, что русские военные программы не завершены, даже если не будет никаких провокаций. Ибо Вена же...

А между тем, как указывал Анатолий Неклюдов, подписав соглашение о союзе, «сербо-болгарский альянс, сплотив воедино до полумиллиона штыков и притом великолепного войска, поставит несомненно серьезную преграду всяким замыслам оккупации или захвата с северо-западной стороны полуострова». К тому же на этапе переговоров казалось, что высокие договаривающиеся стороны способны мыслить не местечковыми категориями.

Будь у сторон время отмерить семь раз, кое-что потом пошло бы иначе. Но не терпелось резать, и 12-13 марта 1912 года между Болгарией и Сербией был заключен «Договор о дружбе и союзе» — на восемь лет, с секретным приложением и секретной же военной конвенцией, где прописывались конкретные нюансы возможных военных действий и раздела трофеев. Также предусматривалась помощь Софии «в случае опасности для нее со стороны Австро-Венгрии и союзных ей стран», то есть Румынии.

И это было совершенно удивительным успехом российских кураторов, учитывая особые связи Фердинанда с Веной и Берлином. Как ни странно, по Македонии договорились по-честному, сойдясь на том, что если «в спорных районах обе стороны удостоверятся в невозможности создания отдельной автономной области», то окончательное, не оспариваемое слово скажет государь.

Особенностью документа был очень мутно прописанный пункт о том, что считать «опасностью со стороны Турции», открывавший, в связи с пассажем «а также и внутренние беспорядки», самый широкий простор для толкований. Сергей Урусов в докладе министру указывал: «Заря болгаро-сербского соглашения не есть заря мира. Соглашение это рождено войной и рождено для войны». И таки да: верить, что Болгария будет дожидаться нападения австрийцев на Сербию, мог разве лишь ребенок; ей была нужна война с Турцией, и чем скорее, тем лучше.

Однако сам по себе пункт о готовности драться с Дунайской монархией принес блоку ощутимую пользу: получив копии текста соглашения, Лондон и Париж выразили полнейшее удовольствие, а французское правительство тотчас одобрило предоставление Болгарии льготного займа. Еще один более чем льготный (аж три миллиона рублей) заем плюс массу всякой всячины мгновенно предоставила Россия, а в Сербию пошли эшелоны с «мосинками»[63].

Теперь, когда дело было сделано и казалось беспроигрышным, к пакту поспешили присоседиться и ранее осторожничавшие. 29 мая Болгария — тут уже, конечно, без участия Петербурга, но при активной суете Лондона — подписала «Договор об оборонительном союзе» и «помощи другой стороне в случае нападения Порты» с Грецией. А затем, уже в сентябре, к Балканскому союзу, преодолев недоверие к Карагеоргиевичам, примкнул и Негош, причем в специфическом стиле Черногории, где монарх — уже, кстати, не князь, а с 1910 года целый король — по старинке вершил суд, сидя под дубом.

«Николу, — вспоминал Стоян Данев, — мы с Ризовым встретили в холле Хофбурга[64], где он отдыхал после беседы с кайзером, и этой встречей воспользовались. Для достижения цели одной беседы было достаточно. Черногорцы просили только помочь содержать их войско. Не было составлено никакого письменного акта, просто, договорившись, обнялись». Такая вот «народная дипломатия». Ну и, поскольку единого договора не заключали, естественным связующим центром альянса стала Болгария, тем паче что армия ее была примерно равна всем остальным, вместе взятым.

В целом создание Балканского блока, безусловно, было успехом России — в какой-то мере компенсацией «дипломатической Цусимы», поставившей крест на карьере Извольского, но именно в какой-то мере. Новый глава МИД Сергей Сазонов, родственник и близкий друг Петра Столыпина, еще в ранге товарища министра присматривавший за «героем Бухлау», сделал всё, что только было возможно, но в этой ситуации возможно было не так уж много.

«Россия, — писал много позже Сергей Дмитриевич, — не имела права не сделать ничего для облегчения достижения Сербией и Болгарией их целей. То, что союз был создан если не по почину русского правительства, то с его ведома и согласия, давало шанс на восстановление испорченного. Однако отсутствие времени не позволило создать условия для полного контроля над действиями союзников».

Так оно и было, и на Неве отдавали себе отчет в том, что «балканские друзья» имеют собственные цели, причем если Цетинье и Белград привязаны к Петербургу вполне надежно, то София теоретически способна взбрыкнуть. Однако, коль скоро вариантов не было, положились на тщательно прописанный сценарий событий, где, как казалось, было предусмотрено всё — в частности, и «пробитое» на случай «взбрыка» согласие Фердинанда сосредоточить войска на восточном, самом трудном, и южном, вспомогательном, направлениях, доверив освобождение Македонии сербским и черногорским войскам, что в какой-то мере гарантировало предсказуемость царя.

Но, впрочем, весной 1912 года, обо всем договорившись «по понятиям», без камня за пазухой, и радуясь достигнутому, о таких нюансах не думали. Думали о другом. Как ни парадоксально, в военном смысле десятилетие процветания, когда даже самые «низы» жили сносно, средний класс — совсем не худо, а немалая часть общества и вообще весьма прилично, сыграло с Болгарией злую шутку. Если черногорцы готовы были воевать в любой момент, по принципу «шахиду одеться — только подпоясаться», а сербы после почти десяти лет накрутки идеями «Великой Сербии» в целом рыли землю копытом, ожидая только сигнала, то болгарские ширнармассы особо в драку не рвались. В отличие от наэлектризованных до синего звона элит, им и так было хорошо: «замирение» с Сербией, считавшейся врагом номер раз, всех обрадовало, воевать не хотел никто. Между тем к войне, которая, как все понимали, будет тяжелой, поскольку программа-максимум, гласившая «Даешь Византию!», по умолчанию считалась и программой-оптимум, любые сомнения следовало исключить, психологически мобилизовав общественность на войну до победного конца. В связи с этим, помимо естественных мер по приведению в готовность номер один армии, осуществлявшихся строго по плану и очень успешно, на полную катушку включилась мозгомойка.

Газеты, журналы, дешевые брошюры, синематограф — вообще всё, кроме разве что не изобретенного еще телевидения, взывало к «справедливой войне», которая неизбежна, потому что Турция вот-вот атакует и вырежет всех, отдав уцелевших в рабство черкесам. Войну же, повествуя о Великой Болгарии, воспевали учителя, лекторы, творческие коллективы и слепые лирники, взятые на жалованье военным ведомством.

За работу взялись македонские землячества, братства офицеров и унтер-офицеров, приходские «бати», ветеранские организации, политики и журналисты, — то есть практически все. В стороне от нарастающего психоза, сохранив хотя бы здравость мысли, сумели остаться разве лишь считаные десятки убежденных «левых», да и те, поскольку речь шла о судьбе «третьей сестрицы», стеснялись идти «против воли народа».

Параллельно вышла из тени, 19 октября 1911 года объявив «всеобщую мобилизацию», ВМОРО. К этому времени она, под руководством «обновленного ЦК», возглавленного идейным и совершенно беспощадным боевиком Тодором Александровым, выйдя из многолетнего кризиса, объявила себя преемницей старой Организации, а все мелкие осколки, не признающие ее верховенства, — «уголовниками». И в целом это соответствовало истине.

Платформа у этих серьезных (в рядах остались классические фанатики) парней была предельно проста. Все разговоры о «македонском народе» — измена. Все, кто что-то на эту тему лопочет, — «предатели». Македония — это Болгария (в крайнем случае, субъект федерации). А единственное средство добиться свершения «общего дела» — война (и, таким образом, главная задача — любой ценой заставить царское правительство «обнажить нож»).

По турецкой территории вновь прокатилась волна взрывов — как правило, с последующими погромами. На всякий случай, чтобы определиться вполне, в начале 1912-го делегация «политического крыла» ЦК — несколько приличных господ — отправилась в Европу. Побывали в Париже, Лондоне, Вене, Петербурге, но вернулись с нерадостными выводами: «великие силы» желают на Балканах статус-кво, как и предупреждал Александрова его близкий друг Димитр Ризов — тот самый. После этого в действие привели «план Б»: мелкие, без крови и руин, теракты «дома», сопровождаемые заявлениями от имени «турецких подпольщиков»: дескать, берем на себя, прекратите задирать Турцию, унтерменши, а не то вообще отравим водопровод.