Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 157)

Заодно разжаловали тов. Йонко Панова — не за то, что обидел на Апрельском пленуме тов. Живкова (теперь первый секретарь как раз вступался, но тов. Югов настоял), а за создание «соглашательской группы "Петёфи"».

А с ним и тов. Терпешева — опять же не за то, что обидел тов. Живкова (тов. Живков зла не помнил, но как спорить с самим тов. Юговым?), а за подозрительно тесную дружбу с отщепенцем Чанковым.

С этого момента «тетрархия» — поскольку тов. Чанкова вывели из игры, а тов. Дамянов скис — превратилась в «дуумвират». Старшим был, разумеется, Антон Югов, младшим — Тодор Живков. Премьера, тяготившегося партийной скукотищей, такой расклад устраивал: в лояльности первого секретаря, получившего всё, на что мог замахиваться человек его уровня, он не сомневался, да и Георгий Цанков, глава всемогущего МВД, ранее «червенковский», теперь стал на 146 процентов «юговским», — и можно было наконец заниматься не интригами, а реальной работой.

В принципе, особых разногласий не наблюдалось. Тов. Червенков бултыхался чуть выше плинтуса, никто не мешал ослабить экономические гайки, — и их, дабы не провоцировать венгерский сценарий, действительно слегка ослабили. Несколько облегчили жизнь кооперативам, повысили минимум зарплат, сократили рабочую неделю, немножко снизили цены, — и жить людям стало легче, лучшим критерием чего стал тот факт, что исчезли горяне.

С другой стороны, однако, имея в виду опять же венгерский сценарий, подзатянули гайки политические. Не в «верхах», где после разгрома группы «Петёфи» никто не рыпался, а в массах, слегка распустившихся после развенчания культа. Понемногу, в назидание всем, начали изымать говорунов. Опять в административном порядке, но поскольку восстанавливать «Белене» было немыслимо (ведь не при «червенковщине» живем!), с подачи Георгия Цанкова, главы МВД, открыли новый лагерь, под Ловечем. А чтобы «цанковцы», не дай Бог, не зарывались, куратором этого направления стал человек тов. Живкова, Мирчо Спасов, в ранге первого замминистра.

В итоге «апрельский ветер» утих совершенно. И когда в 1960-м группа партийных интеллектуалов средней руки — не без заслуг, но и не живых легенд — во главе с неким Николой Куфарджиевым, «встревоженных искажениями социалистического идеала», написала письмо в ЦК (где, мол, «гуманная и демократичная альтернатива капитализму? Мы рискуем потерять социализм!»), реакция оказалась максимально жесткой.

Казалось бы, персоны без особого влияния, — сделать втык, да и помиловать. Но такие разговорчики в строю ни премьер, ни первый секретарь позволять не собирались. Раз позволишь, второй простишь, а потом Будапешт? Лучше не надо. Так что тов. Живков, получив письмо, двинулся прямиком к премьеру: дескать, что делать будем? Тов. Югов высказался крайне жестко, и хотя повод, казалось бы, был пустяковый, в марте 1961-го созвали экстренный пленум.

Антон Югов

А там уже дело техники: злосчастную «семерку» порвали на ветошь за «клевету на партию и фракционную работу», исключив, уволив и показав тем самым всем шибко умным, что умничать не надо. Ясно, что с яркой речью о «провокационной сущности враждебных нападок на прогрессивную линию тов. Югова» выступил сам тов. Живков.

По итогам всех соавторов письма выслали в село — вместе с семьями, но, по крайней мере, не в Ловеч, пристроив кого куда. Гораздо позже старенький «Тато» («Папаша») честно признает: «Их можно пожалеть. С ними поступили жестковато, они были не врагами, просто романтиками. Взрослые дети. Но они ничего не понимали в реальной жизни и мешались под ногами».

И вот теперь, казалось бы, ничего не мешало развивать «прогрессивную линию», — а что-то все-таки препятствовало. «Ускоренное экономическое развитие» никак не получалось, предложения премьера, в экономике полного нуля, но с крутыми амбициями, проваливались одно за другим, — и тов. Живков начал аккуратно консультироваться с тов. Червенковым: дескать, неплохо бы Вам, Вылко, опять взять руль в руки. Типа, у бывшего вождя получалось лучше, а с Москвой (это первый секретарь брал на себя) можно договориться.

Не отличаясь особым умом, тов. Червенков идею поддержал и начал беседовать со всё еще верными ему товарищами насчет внеочередного пленума, где, как он говорил, «мы с помощью Тодора этого дурака подвинем». При этом он, естественно, делился информацией об успехах с тов. Живковым, а тот аккуратнейшим образом передавал всё премьеру. И 29 ноября 1961 года, уже после XXII съезда КПСС, где десталинизация громыхнула во всю мощь, Политбюро БКП, не собирая пленума, вывело бывшего вождя из своего состава «за фракционную деятельность» и рекомендовало снять его с должности вице-премьера «за допущенные промахи».

Так и сталось. От всей былой роскоши тов. Червенков сохранил только членство в ЦК, где от него все шарахались, как от зачумленного, и теперь равных тов. Живкову на партийном Олимпе уже не было. Поскольку же партия, как водится, стремилась руководить государством, а государство, в лице премьера, наоборот, видело в партии всего лишь «идеологический придаток», казавшаяся стройной и прочной система «дуумвирата» затрещала по швам.

А затем и лопнула. Летом 1962-го прогремел скандал в Ловече (просочилась информация о зверствах и убийствах, и как-то надо было реагировать), а осенью — как раз готовили очередной съезд — тов. Югов выступил на заседании ЦК, критически отозвавшись о перспективах двадцатилетнего плана экономического развития, разработанного по партийной линии без учета реалий. Это был прямой намек на то, что тов. Живков лезет туда, куда не должен лезть, тем более ни уха ни рыла в этом не смысля, а кроме того, еще и не совсем правильно ведет себя в отношении Кубы и Китая.

Сколько в критике было объективного, а сколько субъективного, сказать сложно, да это и неважно. Главное, что «двадцатилетка» разрабатывалась с помощью ЦК КПСС и линия ЦК в отношении Кубы и Китая тоже полностью отражала видение Кремля, — а значит, целясь в конкурента, премьер по факту выстрелил в сторону Москвы. И тов. Живков немедленно вылетел в Москву, где, обстоятельно пересказав всё как есть, получил от Никиты Сергеевича заверения в полной поддержке, а сразу по возращении, 3 ноября, собрал Политбюро.

Тов. Югов попытался защищаться. Даже контратаковал. Обвинил тов. Живкова во властолюбии, вмешательстве в работу правительства, интригах, некомпетентности и даже помянул убийства в Ловече, устроенные Мирчо Спасовым (а кем еще, если убивали его люди, а он покрывал?), позволив себе заявить, что завтрашний пленум с этим разберется.

Мирчо Спасов

Но это было по меньшей мере наивно. Наутро, выступая с докладом «Об извращениях и нарушениях социалистической законности во времена культа личности», тов. Живков, в отличие от Апреля-56, не нежничал и не скромничал, а бил наотмашь — с упоминанием «чудовищных преступлений в Ловече» и оглашением имен по особому списку. За «извращения и нарушения», в том числе за «средневековые гитлеровские пытки», громили и растирали в порошок «орудия Сталина» — уже растертого в прах отщепенца Червенкова и двух министров, Христозова и Цанкова, с замами. Вот только о Мирчо Спасове не прозвучало ни слова, а когда вопрос все-таки возник, тему погасило короткое: «Золотой человек, добряк, очень надежный. [...] Выговор, конечно, заслужил, но был обманут, тяжело пережил. Кто верит Живкову, должен верить Спасову».

Зато в полной мере досталось Антону Югову — «палачу, с которого всё и началось», в связи с чем ему — «двуличному, злому, мстительному, суетному и болезненно честолюбивому человеку» — не место ни в руководстве, ни в партии. К тому же он еще и сексуальный маньяк. Не верите? Смотрите сюда. Появились фотографии премьера в обществе двух секретарш и разных позах, с резюме: «А вот, кстати, пришел тов. Спасов, можете задавать вопросы ему».

И возникший на пороге тов. Спасов — перегар за версту, пиджак нараспашку, за поясом пара пистолетов — улыбчиво кивал, а тов. Живков сообщил, что не может вмешиваться в дела правительства, но видит для «позора партии» ровно два выхода. Либо Югов сейчас же, перед лицом товарищей, пишет заявление об отставке с поста премьера, либо прямо с пленума едет на обследование в больницу ЦК, а тов. Спасов сопроводит.

Теперь, всё осознав, тов. Югов стал тих и благостен. «Должен откровенно сказать, товарищи, — заявил он, — что полностью согласен и всецело поддерживаю все прозвучавшие предложения, в том числе предложение вывести меня из состава Политбюро и ЦК нашей партии».

Здравомыслие окупилось. Не то чтобы очень уж с лихвой, но все-таки. Естественно, отовсюду вывели, а вскоре и попросили из рядов, но выселять не стали и повышенную пенсию назначили. Так что жил неплохо. Много гулял, завел пуделя, для удовольствия частенько играл на гитаре в ресторанчике «Стадион» около своего особнячка, до 1944-го принадлежавшего какому-то Марко Ряскову, банкиру. Неплохо играл. Официантам и посетителям шлягеры в исполнении «Тони-гитариста» нравились.

Разумеется, проявили благоразумие и прочие.

«Моя вина огромна, — со слезами (именно!) на глазах приносил повинную генерал Руси Христозов, шесть лет назад проскочивший между капельками. — Я мысленно ставлю себя на место товарищей, на основе ложных обвинений, по моей вине арестованных, подвергнутых пыткам, поруганию партийной и гражданской чести. Некоторые из них погибли. Это чрезвычайно тяжело. [...] Пока я жив, буду нести груз тяжких преступлений. Прошу понять меня, товарищи... Как учит наша партия, справедливость требует моего наказания».