Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 156)

Кое-кто, следует отметить, аплодировал. Немалая часть присутствовавших, всем обязанная зашатавшемуся вождю, сознавала, что если тот рухнет, рухнут все, и требовала понять и простить. «Обоймы» остальных не соглашались, и отдельные особо заслуженные товарищи — тоже: скажем, генерал Йонко Панов, шеф пограничников, вообще требовал «осудить не только Червенкова, но и Христозова, и Югова, и Чанкова». Это уже ни в какие ворота не лезло, и президиум, сославшись на рекомендации Москвы, попросил «не углублять противоречия» и не копаться в грязном белье.

Наконец, выкричавшись, подвели итоги. Дело тов. Костова пересмотреть, пока что «частично реабилитировав политически»; дела невинно осужденных товарищей пересмотреть чем скорее, тем лучше; тов. Червенкова с землей не ровнять, осудить за «политическую близорукость и зазнайство», признав невозможным его дальнейшее пребывание на посту премьера и главы Политбюро, возглавить которое следует смелому и принципиальному тов. Живкову.

Тут, правда, слегка засбоило. С тов. Червенковым уже всё было ясно, да никто особо его и не любил, не без основания считая наглым и самовлюбленным выскочкой, а вот насчет того, кому возглавлять партию, сомнения были. Во всяком случае — в кругах по праву живых легенд (если не мифов), считавших себя «не тварями дрожащими».

«Не по лбу шапка! В партии человек пятьсот более достойных!» — настаивал тот же Йонко Панов, славный партизан. «Живков — мелочь, никто и никогда не принимал его всерьез, но мнит он о себе невесть что. Поживем еще маленько, прочитаем, что Живков сам сделал революцию в Болгарии», — вторил ему почтенный, весь в заслугах Добри Терпешев, бывший командующий НОПА, невероятно популярный в «низах». Да и другие ветераны возмущались.

Однако таким настроениям «обоймы» всех уважаемых товарищей, а также, естественно, небольшая, но сплоченная «обойма» тов. Живкова жестко сказали: «No pasaran!»[198]. За кадровые изменения, расписанные до последней завитушечки, проголосовали единогласно. Премьером, естественно, стал тов. Югов — как самый заслуженный, да еще и «жертва червенковщины». А что он был-таки главой МВД и раскручивал гонения, так «не надо раскачивать лодку».

И не раскачивали. В конце концов, всех — или, во всяком случае, очень многих — всё устраивало, так что «восстановление ленинских норм» виделось как устранение плохих товарищей, эти нормы не уважавших, и замена их хорошими товарищами, ни в чем таком не замешанными. Или замешанными, но слегка. Или замешанными сильно, но осознавшими свои ошибки. И всё.

Много позже, совсем незадолго до ухода из жизни, сам тов. Живков признается: «Мы не подумали, что в один прекрасный день может возникнуть новый культ. А основания опасаться имелись, и должен признать, что вину за них несу прежде всего я лично. Мне нелегко говорить об этом, но я делаю это с глубоким внутренним убеждением и искренностью».

Но это значительно позже. А пока премьер, как мы уже знаем, тов. Югов. Первый вице-премьер — тов. Чанков. Тоже заслуг не перечислишь. Просто вице-премьер — Райко Дамянов, опять-таки уважаемый, да и тов. Димитров его ценил. Ну и тов. Червенков, раз покаялся, а лодку раскачивать не надо, тоже остался вице-премьером — по культуре, и даже с местом в Политбюро, но уже «без особых прав». А тов. Живков — самый слабый, с самым тусклым послужным списком — остался при своих. В государстве — никто, просто главный по партии, ответственный за идеологию и кадры.

Не больше. Но вполне достаточно, чтобы заняться кадрами, не вполне понимающими идеологию, дабы не получилось, как в Венгрии, где товарищи, слишком увлекшись процессом и не удержав вожжи, в итоге, как известно, сильно обожглись[199]. Так что, поскольку умные учатся на чужих ошибках, «апрельскую линию» было решено «сгладить», — и хотя ничего похожего на события в Венгрии не наблюдалось, началось «Jedem das Seine»[200].

И тут уж, поскольку жареным запахло для всех, всё было исполнено в лучших традициях — с привычными призывами «обрушить железный кулак на проснувшегося классового врага» и вычистить «железной метлой поднявшие голову вражеские элементы», а также с полным осознанием поддержки Москвы, где тов. Хрущев очень вовремя схлестнулся с «антипартийной группой Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова».

Итак, вместо вождя, единственного и неповторимого, — «тетрархия»: Югов — Чанков — Дамянов — Живков. Все, независимо от официальных постов (три государственных, один партийный), — равно влиятельны. Хотя, конечно, тов. Югов и тов. Чанков по биографиям считались супертяжами, а тов. Дамянов и тов. Живков шли в категории полегче.

Но это формально. Фактически — проще: тов. Дамянов всегда волочился хвостиком за тов. Чанковым, как когда-то Каменев за Зиновьевым, а тихий, только партийными делами занятый тов. Живков делал вид, что хотел бы остаться в стороне от интриг. Впрочем, при этом он неявно давал понять, что симпатизирует скорее тов. Югову, поскольку тот не из «эмигрантов», свой брат, партизан, да еще в свое время дал старт его карьере, назначив шефом полиции после 9 сентября. И тов. Югов это ценил, потому что крайне не ладил с тов. Чанковым.

В принципе, всё понятно и объяснимо — и с личностной точки зрения (двум медведям в берлоге не ужиться, тем паче что тов. Чанков, некогда чуть не ставший вождем с подачи аж Иосифа Виссарионовича, тов. Югова откровенно презирал), и с клановой (скрытая, но жесткая вражда «эмигрантов» и «подпольщиков» никуда не делась), и по ориентации (тов. Югов по статусу работал в Москве с тов. Булганиным, то есть, опосредованно, — с Никитой Сергеевичем, а тов. Чанков, по старым связям, ориентировался на тов. Молотова). Но главное разногласие (поскольку оба, этого не отнять, были людьми идеи) было во взглядах на «камо грядеши». Тов. Чанков, четкий и убежденный сталинист, стоял на том, что Отец Народов проложил единственно верный путь, которым и надо идти, а все огрехи случились потому, что вождем оказался «глупый Вылко», решивший, что он — Солнце, и допустивший репрессии против честных коммунистов. А тов. Югов, тоже сталинист до мозга костей, был уверен, что советский опыт для болгар не абсолютен и следует, как учил тов. Димитров, в чем-то идти своей дорогой, учитывая специфику крестьянской Болгарии.

В такой ситуации схватка была неизбежна, и оба «больших человека» пытались заручиться поддержкой главы Политбюро, совершенно не опасаясь подвоха с его стороны. Ибо тов. Югов — это тов. Югов, тов. Чанков — это тов. Чанков, а кто такой тов. Живков? Мелкий функционер подполья, затем комиссар «Чавдара» — небольшой, хотя и успешной четы, а потом всё время у кого-то на хвосте, самостоятельный нынче лишь потому, что понравился тов. Хрущеву.

Личная «обойма» тов. Живкова тоже не впечатляла. Ну Добри Джуров — бывший командир «Чавдара», близкий друг, ныне невеликая шишка в армии. Ну Мирчо Спасов — очень близкий друг, когда-то боевик, известный полным бесстрашием и чудовищной, даже не звериной, а чисто человеческой жестокостью. Ну еще пара офицеров МВД, два-три члена ЦК, да и всё. Правда, став первым секретарем, а затем и главой Политбюро, тов. Живков оброс людьми, окреп, да и связи в Москве не шутка, но всё равно своих планов вроде бы не лелеял. Да и какие там «свои планы» у такой мелочи?

А между тем планы были. Тот, кого считали шакалом, был волком — и уже матерым. Но, сознавая, что в драке с медведями, пока те в силе, даже у матерого волка шансов нет, делал реверансы и премьеру, считавшему его своим человеком, и первому вице-премьеру, намекая, что тов. Югов слишком низко ценит партию, а вот тов. Чанков — наоборот, и поэтому дружба возможна. А что первый секретарь думал на самом деле, знал только он сам, да еще несколько очень близких людей.

Впрочем, теперь знаем и мы. Ибо архивы раскрыты, личные записки тов. Живкова опубликованы. «Всё сразу не решишь, нужно постепенно». И еще: «Не все в партии демократы... Кое-кто жалеет о временах Червенкова... Но Червенков уже никто... Оставим его в покое. Это поможет смягчить соотношение сил и в Политбюро, и в ЦК». А также: «Оба вредны. Но Югов тем хорош, что труслив. Если нажать, повернется на 180 градусов. А вот Чанков опасен. Тяжелый человек, самонадеянный, упрямый, с амбициями...».

Короче говоря, в начале июля 1957 года тов. Чанков собрался в отпуск, однако в назначенный день не выехал, по личной просьбе тов. Живкова, просившего его задержаться на несколько часов и сказавшего, что намерен собрать Политбюро, поскольку появился компромат на тов. Югова. Такое не могло не заинтриговать.

Однако компромат оказался на тов. Чанкова. И хотя докладывать полагалось первому секретарю, докладывал не он, а сам премьер. В полном соответствии со сценарием, написанным тов. Живковым: «Не я... Не сумею переломить. Пусть докладывает Югов. Если Червенков захочет поддержать, хорошо, но специально не просить, чтобы не счел нас чем-то ему обязанными...».

Нельзя сказать, что набор фактов был так уж серьезен. В основном — какие-то слухи, собранные безпекой: дескать, в узком кругу намекал, что скоро возглавит партию, о чем уже договорился в Москве с самим тов. Молотовым (в тот момент — лето 1957-го! — фамилия Вячеслава Михайловича уже сама по себе рассматривалась как отягчающее обстоятельство). Но тут еще попросил слова не ждавший такого счастья тов. Червенков и отыгрался на тов. Чанкове за всё, что услышал от него год назад. В итоге, по предложению сурового тов. Югова, приняли решение вывести негодяя из ЦК и, даром что добрый тов. Живков показательно сомневался, подавляющим большинством голосов, включая гневный голос «прозревшего» тов. Дамянова, утвердили.