Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 133)

«Димитрову. Сообщаю от "большого друга", — информировал тов. Молотов 28 марта. — Ввиду очередного отказа, вопреки решению трех министров, советуем: 1) полностью игнорировать, не вести с ней больше никаких переговоров; 2) предпринять ряд умело организованных мер, чтобы задушить оппозицию; 3) дать Барнсу понять путем прозрачных намеков в печати, что болгары считают его виновником провала решений московского совещания по Болгарии».

Иными словами, терпение лопнуло. При всем демократизме «инстанции», при всем желании ее в тот момент строить послевоенный мир на условиях «доброжелательного паритета и взаимного уважения», соглашаться на условия, выдвигаемые даже не Западом, а какими-то балканскими мегаломанами, закусившими удила вплоть до неподчинения собственным спонсорам, в понимании Кремля было просто невозможно. Оставалось только показать оппозиции, чего она со своими амбициями реально стоит.

Впрочем, слишком спешить не стали. Некоторые блюда, как известно, едят холодными, а дел накопилось по горло. Поэтому истериками в «нехорошей» прессе пока что просто пренебрегли, начав формировать правительство, без которого никак, и управились быстро, премьером снова определив проверенного г-на Георгиева, а всё остальное поделив примерно так, как было раньше.

Ну и развернули законотворчество. Прежде всего, согласились, что нужно созывать Великое Народное собрание, чтобы решить вопрос о новой Конституции, поскольку старая, Тырновская, уже не торт. Затем сделали приятное народу, постановив конфисковывать «собственность, нажитую спекуляцией, включая скупку для перепродажи»; это для Болгарии, где крестьянство традиционно стонало от диктата перекупщиков, само по себе повышало популярность и ОФ, и «красных» настолько, что под сурдинку многое не замечалось.

Казалось бы, ничего слишком. 17 февраля легко, без обсуждений, проскочил закон «О защите народной власти» — по сути, калька с отмененного «фашистского» закона «О защите государства». Но ведь в интересах народа! Затем, 19 февраля, на празднике в военном училище Дамян Велчев, проговорив дежурные мантры о «слиянии офицеров царской армии с новыми, народными кадрами», дал слово тов. Димитрову, гражданину уже не СССР, а опять Болгарии и лидеру «красной» фракции, — и тот, взойдя на трибуну, толкнул речь.

«Армия, — заявил человек-легенда, — может стать народной только тогда, когда откажется от старого понимания так называемой чести, от старых национальных идеалов вроде "три сестры под одним кровом". Каждый офицер должен, конечно с товарищеской помощью политруков, воспитать себя в правильном политическом ключе, а кто не пожелает, да будет изгнан, не глядя на ордена за какие-то действительные или мнимые заслуги в прошлом».

И ведь опять-таки, всё честно. Вождь «красных» всего лишь объяснил курсантам, чего теперь будет требовать государство от армии. Вот только в общественном сознании болгар армия была своего рода священной коровой, и ее принципы считались неприкосновенными. Так что реакцию несложно было предсказать, и на следующий день в газете «Свободный народ» — легальном издании легальных «объединенных эсдеков» — появился материал «Наше войско», а затем и еще один — «Не искушайте меня, лицемеры», оба за подписью Крыстьо Пастухова — старейшего, очень уважаемого социал-демократа.

Статьи били наотмашь. Автор в прах разносил «невежественных комиссаров и "народных генералов", тупо разрушающих единую, высокомотивированную, дисциплинированную и отважную армию, ничем не опорочившую себя в глазах мира» и прямо обвинял тов. Димитрова в намерении поставить армию «под контроль, сделав орудием партийной диктатуры». Без всяких враждебных вылазок. Корректно. Хотя и крайне жестко, — но г-н Пастухов отзывался о тов. Димитрове отрицательно еще с 1919-го, когда тот, не вовремя выпив, провалил стачку.

На следующий день после публикации второй статьи безпека повязала Крыстьо Пастухова, мимоходом закрыв газету. Поначалу — без каких-либо объяснений, отмолчавшись даже на возмущенный вопль британских лейбористов, очень г-на Пастухова уважавших, и личное обращение Клемента Эттли, главы МИД Великобритании, с требованием освободить арестованного, «свободно высказавшего свое мнение».

По меркам тогдашнего времени такое поведение болгарских властей было хамством, а с учетом того, что мирный договор всё еще не был подписан, — хамством, близким к суициду, и Лондон возмущенно потребовал вмешательства Москвы. Но 5 марта в заокеанском городе Фултон толкнул свою знаменитую речь сэр Уинстон Черчилль, и всё изменилось.

Еще никто не говорил о Cold War[169], мир только пытался осмыслить услышанное, но уже 7 марта Кремль обвинил USAUK во «вмешательстве во внутренние дела Болгарии и стремлении настроить так называемую оппозицию против законного правительства». А тов. Димитров, эхом, резко осадил м-ра Эттли: «г-н Пастухов является не лидером социал-демократов, но членом раскольнической группировки и арестован правильно». Всё остальное, прекрасный сэр, узнаете в ходе процесса.

А менее месяца спустя, 5 апреля, когда стало ясно, что Фултонская речь не частность, но начало чего-то принципиально нового, тов. Димитров опять-таки назвал кошку кошкой: «Народ не может дольше терпеть, чтобы кто бы то ни было мешал укреплению демократических порядков в стране, восстановлению народного хозяйства, удовлетворению насущных потребностей населения, благоприятному урегулированию международного положения Болгарии и заключению справедливого и достойного мира». То есть, короче, если враг не сдается, его уничтожают.

Часть 2. «ДА ЖИ-ВЕ-Е СВО-БО-ДА-ТА!»[170]

Заявление об «антинародном» характере оппозиционных сил, порожденное Фултонской речью, дало старт многим процессам, а также недоумениям и тревогам. Будет ли война? На что настраиваться, если будет? И еще масса вопросов, на которые 5-9 июня, во время визита болгарской партийной делегации в Москву, тов. Сталин дал исчерпывающие ответы.

Нет, войны, скорее всего, не будет, бояться не следует; Штаты и Лондон топырят пальцы, но ежели что-то вдруг, то Красная армия вас, товарищи, в обиду не даст. Однако, поскольку всё не так, как раньше, и действовать необходимо жестко. Прежде всего, никаких амуров с оппозицией. Баста. Она — вот и тов. Абакумов подтверждает — сидит на грантах англосаксов, которые теперь явный враг, а с агентами врага не миндальничают.

То же самое с «лешими», то есть горянами. Они наверняка — вот и тов. Абакумов подтверждает — связаны с оппозицией. И неважно, что их мало, — важно, что они есть и они с оружием, а вооруженного врага быть не должно. И невооруженного, но готового, ежели что, взяться за оружие — тоже, так что, раз уж Народные суды почистили далеко не всех, придется поработать.

А кроме того, следует иметь в виду, что теперь и с союзниками по Фронту следует держать ухо востро. Кимон, конечно, вне подозрений — вот и тов. Абакумов подтверждает, однако «звенари» в целом не наши люди, и хватит им держать ключевые портфели — в первую очередь, Министерство обороны, тем более что этот ваш Дамян Велчев, при всех заслугах, тип мутный.

Впрочем, мы тут в курсе, что вы уже принимаете меры, и мы эти меры одобряем. Новый Закон о печати — хорош: пресса — очень даже оружие, и выбить ее из рук врагов народа крайне важно. Постановление об усилении борьбы с любыми враждебными явлениями — еще лучше. Не опасных врагов не бывает, а не опасен только тот враг, который обезврежен. Но в первую очередь следует решить «особый вопрос». Надеюсь, этим уже занимаются? Прекрасно. Одним вопросом меньше.

Действительно, «особый вопрос» решали. Как раз в эти дни, пока тов. Димитров был в Москве, в Болгарии, в Пиринском крае, под руководством знакомого уже нам Льва Главинчева, который в Софии уже сделал всё, что мог, напропалую хвастаясь сувенирами с места расстрелов, шла охота на членов ВМРО — в основном, конечно, людей Иванушки.

Меньше чем за неделю арестовали более пятисот активистов и лидеров, не глядя, кто по-прежнему в теме, а кто отошел от дел. Кого-то экстрадировали в Югославию, на верную смерть, кого-то отправили в СИЗО, допрашивать и судить, кого-то, рангом помельче, — в лагерь, в административном порядке, а десятка два самых знаковых просто «обнулили» при задержании, официально — «при попытке к бегству» или «активном сопротивлении».

Почему? Разумеется, в частности, и потому, что «автономисты» с «красными», мягко сказать, не дружили — а значит, были опасны. Не опасен же, как верно отметила «инстанция», только тот враг, который обезврежен. Но это в частности, истинные же причины крылись намного глубже.

Очень быстро возрождалась давняя идея Балканской Федерации. Некогда очень актуальная, позже она была похерена, но теперь обстоятельства изменились. Реанимировать ее считал делом нужным и полезным не только тов. Тито, грезивший стать «красным императором Балкан», но и сам тов. Сталин, а тов. Сталину тов. Димитров не возражал никогда. В общем-то, не видел он причин возражать и старому другу Иосипу, поскольку «великоболгарский шовинизм» со всеми его «тремя сестрицами» считал делом вредным и для коммуниста постыдным, а Иванушку, пусть даже сгинувшего, но, черт побери, живого, ненавидел и побаивался. Даже, скорее, боялся. В связи с этим сразу после 9 сентября Димитров начал выдворять беженцев, пытавшихся найти убежище в Болгарии, откуда, как они полагали, выдачи нет.