Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 126)

Затем начали «разрушать до основанья». Жандармов разогнали, полицию распустили, узников «старого режима», не глядя, кто за что сидит, выпустили. Создали Народную милицию из числа бывших партизан и дали ей неограниченные права по «предотвращению попыток фашизма поднять голову». А главное, сразу же сделали всё, чтобы война с Рейхом не осталась «символической», обозначив первым пунктом программы, озвученной 17 сентября, «войну до победы против гитлеровской Германии».

Началась массовая мобилизация добровольцев, и уже в первых числах октября 1-я Болгарская армия пошла в бой. «Многие солдаты и офицеры, — сообщали в штаб Толбухина люди в погонах, посланные контролировать войска, — не понимают освободительных целей войны Болгарии против Германии», и тем не менее в январе-феврале следующего года у реки Драва болгарские части все-таки отразили немецкое наступление, потеряв до трех тысяч душ убитыми.

Всего, к слову, болгар до окончания войны (включая Балатонскую операцию) пало около восьми тысяч, но политически их гибель была более чем оправдана: уже 28 октября союзники (не без заступничества СССР) подписали с Болгарией перемирие, и это означало, что Третьей Катастрофы, скорее всего, не случится. Конечно, вывод войск из Фракии и Македонии, конечно, согласие платить репарации и т.д., но в общем, как отметил вышедший из тюрьмы и ставший в отсутствие тов. Димитрова самым главным тов. Костов (Папуасом называть его больше не будем), условия были «благоприятные».

И хотя тов. Димитров из Москвы уточнил: «Сравнительно, конечно, благоприятные», с тем, что «за разбитую посуду нужно платить», не спорил никто. Не с чем было спорить. Да и не с кем. Оставалось только снижать цену, и София, вписавшись в войну на стороне очевидного победителя, как минимум улучшила позиции для переговоров об окончательном мире.

Внутри страны тем временем ломали «наследие тирании». С постыдным запретом партий тут же покончили, разрешив все входящие в Отечественный Фронт. Остальные запретили, оптом — как «недемократические». И начали искать себя в новых обстоятельствах, естественно ругаясь и перетягивая одеяло каждый на себя.

Всем партиям хотелось стать массовыми. Даже как бы элитарное «Звено», понимая, что время «одиноких гениев над жалкой толпой» минуло, гостеприимно открыло двери «всем лучшим людям страны, кому дорога демократия», силою вещей превращаясь в прибежище «приличных», потерявших привычные загончики. Примерно в ту же дуду дудели и меньшевики (будем теперь называть их эсдеками), приманивая кого угодно «из числа народной и антифашистской интеллигенции».

В партии эсдеков, правда, еще и ругались между собой: кто-то считал, что некто Чешмеджиев не имел права, не представляя партию — от себя, без согласований, участвовать в перевороте, но основная масса справедливо решила, что раз некто Чешмеджиев взял банк, стало быть, теперь он и есть партия (к слову сказать, одна на всю Болгарию требовавшая сразу строить социализм, но не тот, который в СССР, а «мирный, эволюционный, конституционный и демократический»).

Наращивали мясо и «земледельцы», и тоже бранясь до хрипа: один огрызок некогда могучего БЗНС вошел в Отечественный Фронт и сел на коня, второй, пойдя за Муравиевым, угодил в «фашисты», — но возвращать былое влияние в крестьянской стране, требуя вернуться к «аграризму» (крестьянской кооперативной республике на базе «сословной демократии»), склока не мешала, тем паче что возглавил «правильных оранжевых» вернувшийся из Каира д-р Гемето, репутация которого реяла выше гор. Хотя, конечно, плотные-плотные связи с сэрами в стране, на 75 процентов принадлежавшей СССР, ничего хорошего не сулили, однако об этом пока что никто не думал.

Реально же самой демократической — без ориентации на «лучших людей», без призывов к какому-то не всем понятному «социализму» прямо сейчас, без деления на «сословия» — оказалась, как ни странно, БРП, стоявшая за собственный «национальный путь к обществу социальной справедливости», то есть почти за то же, за что и эсдеки, но мягче, корректнее, постепеннее, общими усилиями. И, что важно, — без тупого подражания советской модели, справедливо считая, что «Большой скачок» глуп и опасен. Иными словами, они шли в русле дискурса, очень модного в то время, когда не только коммунисты и социалисты, но даже самые отпетые либералы заметно «розовели» — вплоть до Рузвельта, считавшего, как известно, что «мир идет к тому, чтобы быть после войны гораздо более социалистичным», и тов. Сталина, которому в тот момент (эйфория неизбежной победы была велика) конструкция «народной демократии» с участием традиционных политиков казалась вполне жизнеспособной и позитивной.

Вместе с тем, поскольку всем было ясно, что в главной силе именно «красные», их ряды всего за пару месяцев выросли в 20 раз, с тринадцати тысяч членов до двухсот пятидесяти тысяч. Ну, правда, качество подгуляло, но это пока что мало кого беспокоило: «партнеры» боролись за количество.

Демонстрация в поддержку Отечественного Фронта

И вообще — боролись. Между собой — относительно корректно, ибо ж кругом враги, зато всех прочих оттирая в сторону руками и боками, потому что нефиг, сразу надо было в общак вписываться, а не когда припекло, на готовенькое.

Окончательный запрет всех «недемократических» (то есть «почти фашистских», а значит, «фашистских», потому что фашизм «почти» не бывает) партий закрепили в Декларации руководств партий Фронта 12 октября: ни одна партия, не пожелавшая войти в состав до 9 сентября, пусть и не надеется. Ни «радикалы», ни либералы, ни демократы, ни даже «не те оранжевые».

И неважно, что «боролись с режимом». Не так боролись, а стало быть — «своеобразные профашисты». В целом. Но если кто-то хочет индивидуально, милости просим — при условии доказанного участия в борьбе и (обязательно!) личного участия в «народном вооруженном восстании».

Естественно, такой подход многих неприятно удивил. Лидер «не тех оранжевых» Димитр Гичев даже явился к новому премьеру выяснять, с какой стати он, три года отбывший в лагере за антифашизм и даже уговаривавший Муравиева не делать глупости, теперь стал «фашистом», — но внятного ответа не получил. Не могли же ему прямо сказать, что раз парламента нет, а его роль играет Национальный комитет Отечественного Фронта (НК ОФ), то пускать к себе чужих нет никакого резона.

Но что интересно, «красные» тут оказались не крайними. Как раз БРП против «расширения» не особо возражала, зато демократы — и «звенарь» Кимон Георгиев, и эсдек Григор Чешмеджиев, и «земледелец» Никола Петков, что называется, уперлись рогом. Более того, они всячески противились расширению представительства в НК ОФ собственных партий, потому что в таком случае у руля появились бы дополнительные конкуренты, а на фига?

Склоки сверху перекидывались и к подножию пирамиды, где власть подминала под себя местные комитеты Фронта. То есть начальство-то назначала София (какие выборы — чай, не при «монархо-фашизме» живем!), но мнения комитетов тоже нельзя было не учитывать: люди-то боевые, вооруженные, а к тому же свои, «красные».

Да вот беда: это сердило «союзников», и они требовали «паритета», громко и обиженно указывая, что «налицо очень странное понимание руководящей роли партии, которое мы считаем крайне пакостным. В руках слабокультурных и неокрепших марксистов оно может легко выразиться в партийной тирании корыстолюбия и властолюбия, на чем мы, "земледельцы", уже больно обожглись во время нашего правления».

В общем, объективно: и народ у «красных» был не шибко культурный, и одеяло они откровенно тянули на себя, но тем не менее коммунисты на такие «враждебные выпады» обижались, хотя и признавали, что задирать нос нельзя, и старались объяснять это активистам на местах, тем паче что и Москва категорически запретила учинять что-то типа «Вся власть Советам!». Избегать подобного тов. Сталин обещал сэру Уинстону, а тов. Сталин слово держал, и комитетчиков пришлось уговаривать, растолковывая, что лозунг про власть Советов — неправильный, «левацкий», а начальству надо помогать.

Однако по сравнению с грызней за портфели всё это были цветочки. Там шило шло на мыло столь яростно, что Москва, желавшая видеть новый кабинет чем скорее, тем лучше, всерьез беспокоилась, и была права: когда слоников наконец расставили по полочкам, оказалось, что народное правительство, как грустно отметил «красный», но умный Добри Терпешев, «состоит не из лучших людей».

Впрочем, не будем судить строго: из шестнадцати министров только трое раньше имели дело с реальной политикой, да еще двое побывали депутатами — в статусе безнадежных «заднескамеечников». Теперь, дорвавшись до вершин и считая себя способными на великие дела, они рвались свершать, но не умели почти ничего. Правда, и погрязать в коррупции не собирались, но в столь непростые моменты этого, согласитесь, мало.

Впрочем, как-то работали. В основном — на «дальнейшее укрепление народной власти», в частности озаботившись увольнением «фашистских и профашистских элементов» из школ и вузов. Естественно, по инициативе «красных», но в этом «союзники» охотно шли партнерам навстречу.

Хотя уже звенели и первые звоночки. Скажем, д-р Гемето — человек откровенно британский — уже как глава БЗНС считал, что «коммунисты полезны, но в малых дозах», а «вторично спасти народ и государство должно земледельческое движение», то есть требовал возвращения к идеалам Александра Стамболийского с его мечтой о «крестьянской республике». Авторитет д-ра Гемето был огромен, поддержка — в крестьянской-то стране! — не меньше, а лозунги типа «Мир, хлеб, народовластие!» крайне раздражали ЦК БРП и Москву, поскольку могли стать для населения очень реальной альтернативой «красному проекту», тем паче что «каирский сиделец» вовсю наводил мосты с лихими вояками из «Звена», у которых тоже имелись претензии. А там уже рукой подать было до блока внутри Фронта и, значит, до вывода БРП на роль не героя-любовника, а резонера.