Лев Туманов – Виктория: Взгляды в тени (страница 5)

– Ты прекрасно понимаешь. Этот… жест. В сторону официанта.

– Я ничего не делала, папа. Я просто сидела. Если чье-то воображение сработало, это не моя проблема.

– Не твоя проблема? – он понизил голос до шепота, но в нем бушевала ярость. – Ты играешь с огнем. Прямо передо мной! Ты что, пытаешься меня унизить? Или доказать что-то?

– Я ничего не пытаюсь доказать, – она положила вилку. Ее собственное раздражение начало подниматься, горячее и острое. – Я живу. Я существую. И мое существование – вот такое. Я не прячусь. И не собираюсь.

– Есть разница между «не прятаться» и выставлять себя напоказ каждому встречному! – он с силой поставил бокал на стол, и вода расплескалась. – Ты моя дочь. Орлова. У этого имени есть вес, репутация. А ты ведешь себя как… как…

– Как что, папа? Закончи мысль. Как шлюха? – она выпалила это слово тихо, но четко, и Дмитрий вздрогнул, будто его ударили.

– Я никогда такого не сказал бы! – он был искренне шокирован.

– Но подумал. Все думают. А я – нет. Потому что между мной и тем, о чем они думают, стоит мое «нет». Одно-единственное слово. И оно – закон. Понимаешь? Я не даю им ничего, кроме картинки. А картину можно интерпретировать как угодно. Но оригинал – только у меня.

Они замолчали. Напряжение висело между ними густым, тягучим туманом. Принесли основное блюдо, но аппетит у обоих пропал. Дмитрий смотрел на свою тарелку, его лицо было мрачным.

– Я не знаю, где мы упустили тебя, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. – Мы дали тебе все. Все, что могли.

– Все, кроме одного, – прошептала Виктория, и внезапно ее собственная злость сменилась чем-то вроде жалости. – Вы не дали мне права быть другой. Не такой, как мама. Не такой, как вы ожидали. Вы хотели, чтобы я была украшением вашего успеха. А я стала… чем-то самостоятельным. И вам это страшно.

– Мне страшно за тебя! – он ударил кулаком по столу, и тарелки звякнули. Несколько человек за соседними столиками обернулись. Дмитрий сглотнул, понизив голос. – Ты говоришь о контроле. А что, если однажды ты его потеряешь? Что, если один из этих «зрителей» решит, что картинки ему мало? Что он хочет больше? Ты думаешь, твое «нет» его остановит? Ты сильная, я знаю. Но физически… Ты же девушка.

В его словах была горькая правда, от которой Виктория всегда отмахивалась. Она посмотрела на него – на этого сильного, властного мужчину, который построил империю из ничего и который сейчас выглядел беспомощным и постаревшим. И поняла, что он боится не за репутацию семьи. Он боится потерять ее. По-настоящему.

– Пап, – ее голос смягчился. – Я осторожна. Я не иду в темные переулки. Я всегда на людях. И у меня есть… инстинкт. Я вижу тех, кто может переступить черту. Я их просто не допускаю близко.

– А если ошибёшься?

– Тогда у меня в сумке всегда есть баллончик с перцем, который ты же мне и купил, когда мне было шестнадцать, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – И твой номер на быстром наборе.

Дмитрий тяжело вздохнул и провел рукой по лицу.

– Ладно. Ладно, Вика. Давай просто поедим. Как ты и хотела.

Они попытались вернуться к еде, говорить о нейтральном – о том, что мама улетела в Милан на неделю, о новых проектах отца, о погоде. Но легкость пропала. Между ними лежала пропасть, которую не могли заполнить ни деликатесы, ни вид на Москву-реку. Виктория чувствовала себя виноватой и одновременно оправданной. Он не понимал. Он никогда не поймет этой жажды, этого наркотического возбуждения от власти над чужим желанием. Для него желание было либо чем-то, что ведет к семье и продолжению рода, либо чем-то низменным, что нужно скрывать. А для нее это был чистый, почти эстетический опыт.

Когда они заказывали кофе, тот же официант снова подошел к их столику. На этот раз он не смотрел на Викторию. Его взгляд был опущен, движения предельно профессиональны. Но когда он ставил перед ней чашку капучино, его палец случайно (или не совсем?) коснулся ее запястья. Прикосновение было мимолетным, легким как пух, но от него по ее руке пробежали мурашки. Она не отдернула руку. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его серых глазах она прочитала извинение, смущение и… благодарность. Благодарность за тот миг, который она ему подарила. И что-то еще. Обещание? Она медленно отвела взгляд, как королева, принимающая дань. Контроль. Всегда контроль.

Отец это тоже заметил. Но на этот раз он ничего не сказал. Он просто смотрел в свою чашку эспрессо с видом человека, проигравшего сражение, но не оставившего надежды выиграть войну.

Когда они выходили из ресторана, он взял ее за руку, крепко, по-отцовски.

– Просто будь осторожна, солнышко. Пожалуйста. Для меня.

– Я буду, пап, – она поцеловала его в щеку, чувствуя жесткую щетину. – Обещаю.

Но, садясь в такси, которое он вызвал для нее, она уже думала не об отцовских страхах, а о том теплом, трепетном ощущении на запястье. О том, как простое, случайное прикосновение может быть таким насыщенным смыслом, когда за ним стоит целая история взглядов, запретов и желаний. И ей захотелось большего. Не прикосновений. Нет. Но большей остроты, большего накала игры.

***

Парк Горького днем был полон жизни, но не той суетливой, что на Арбате. Здесь царила атмосфера досуга, почти курортная. Мамы с колясками, пенсионеры, играющие в шахматы, влюбленные парочки на прокатных велосипедах, студенты, раскинувшиеся на газонах с книгами. Виктория шла по центральной аллее, чувствуя, как после тяжелого разговора с отцом напряжение понемногу спадает. Ее платье с запахом было легким, оно колыхалось вокруг ее ног при ходьбе, и она знала, что этот образ – образ элегантной, слегка меланхоличной девушки – привлекал не меньше внимания, чем ее спортивный наряд утром. Но сейчас ей хотелось не просто собирать взгляды, а чего-то более острого, личного. Чего-то, что напомнило бы ей о вчерашнем моменте на бульваре.

Она свернула с главной аллеи в сторону Нескучного сада, в более тихую, заросшую часть парка. Здесь было меньше людей, больше старых деревьев, чьи кроны создавали зеленые, прохладные гроты. Она шла, вдыхая запах влажной земли, прелой листвы и скошенной травы, и искала подходящее место. Не полностью уединенное – в этом не было бы остроты. Но такое, где ее могли бы увидеть лишь немногие, и увидеть нечаянно, как тайну.

Она нашла его около старой кирпичной стены, поросшей плющом. Рядом рос огромный дуб, а перед ним – полукруглая, почти скрытая кустами сирени скамейка. С одной стороны к ней вела узкая тропинка, с другой – открывался вид на поляну, где вдалеке дети играли в футбол. Идеально. Можно было видеть приближающихся, но те, кто на поляне, видели бы лишь силуэт среди зелени.

Виктория села на скамейку, положила сумку рядом и на несколько минут просто сидела, закрыв глаза, слушая шелест листьев и далекие крики детей. Сердце успокоилось. Но под спокойствием клокотало знакомое, тревожное ожидание. Желание нарушить границы. Свои собственные и чужие.

Она оглянулась. По тропинке никто не шел. На поляне мальчишки увлеченно гоняли мяч. Медленно, почти ритуально, она развязала пояс платья. Шелк тут же ослаб, но не распахнулся. Она откинулась на спинку скамейки, положила руки на колени и стала ждать.

Первый «зритель» появился минут через десять. Мужчина лет тридцати с собакой – большим, лохматым ретривером. Он шел по тропинке, уткнувшись в телефон. Собака, увидев белку, рванула в сторону, и он поднял голову, чтобы одернуть ее. Его взгляд скользнул по скамейке, по сидящей на ней девушке, и прошел дальше. Но через секунду вернулся. Он остановился. Виктория не двигалась. Она смотрела в сторону поляны, позволяя ему разглядывать ее профиль, линию шеи, открытое плечо, куда сползло платье. Она видела его из бокового зрения: он стоял, держа поводок, и не мог пошевелиться. Собака тянула, но он был заворожен.

И тогда Виктория, все еще не глядя на него, медленно, будто в полудреме, приподняла руку и потянула край платья. Шелк пополз вниз по бедру, обнажая гладкую, белую кожу. Она открыла ногу почти до самого бедра. Она слышала, как у мужчины перехватило дыхание. Он сделал шаг вперед, потом резко отступил, будто испугавшись своего порыва. Он что-то прошептал собаке, резко дернул поводок и почти побежал прочь по тропинке, не оглядываясь. Виктория позволила себе легкую улыбку. Страх. Иногда он был даже слаще желания.

Она поправила платье, закрыв ногу, и снова стала ждать. Теперь в ее крови играл адреналин. Она чувствовала себя охотницей, но охотницей, которая сама выступает в роли приманки. Это было опасно, безумно и невероятно возбуждающе.

Следующими были двое подростков, лет по шестнадцать. Они шли, громко смеясь и толкая друг друга. Увидев ее, они замолчали на полуслове. Их глаза, жадные и растерянные, выхватывали детали: распущенные волосы, полуоткрытое плечо, изгиб груди под тканью. Виктория посмотрела на них прямо. Не соблазняюще, а скорее с холодным любопытством, как энтомолог на редких насекомых. Под ее взглядом они смутились, заерзали, прошептали что-то друг другу и поспешно ретировались, но, отойдя на несколько десятков метров, обернулись одновременно. Она все еще сидела, все еще смотрела на них. Они захихикали и убежали. Ей было смешно. Для них это была пикантная история, которую они расскажут вечером друзьям. Для нее – еще одна деталь в мозаике.