Лев Туманов – Виктория: Взгляды в тени (страница 4)

После кардио она перешла в зону свободных весов. Здесь пахло железом, потом и амбициями. Здесь царили в основном мужчины, и ее появление не осталось незамеченным. Она чувствовала на себе десятки глаз, когда шла к стойке с гантелями. Шла легко, пружинисто, зная, что каждое движение ее бедер отточено и притягательно. Она выбрала не самый тяжелый вес – ее целью была не грубая сила, а точеные формы. Она встала перед зеркалом, чтобы контролировать технику, и начала выполнять выпады.

Это был чистый, почти балетный эротизм. Каждое приседание было медленным, контролируемым, демонстрирующим не только силу, но и грацию. Леггинсы плотно облегали ягодицы и бедра, и с каждым движением мышцы играли под тканью, создавая идеальную, округлую форму. Она видела в зеркале, как за ее спиной замирали один, потом второй, третий мужчина. Они делали вид, что пьют воду, поправляют бинты на запястьях, но их взгляды были прикованы к ней. К тому, как натягивается ткань на ее ягодицах, как капелька пота скатывается по шее и исчезает в декольте сетчатого топа, как напрягается пресс, обнажая каждый четкий квадратик.

Один из них, молодой, с выбритыми висками и массивными плечами, не выдержал. Он подошел, когда она закончила подход и выпрямилась, переводя дыхание.

– Извини, – его голос был нарочито грубоватым, пытаясь скрыть смущение. – Нужна страховка? С жимом, например? – Он кивнул в сторону скамьи.

Виктория медленно повернулась к нему, беря в руки бутылку с водой. Она сделала маленький глоток, позволив ему рассмотреть длину ее шеи, движение кадыка.

– Спасибо, нет, – ее голос прозвучал ровно, без одышки. – Я сама справляюсь.

– Ну, я вижу, – он ухмыльнулся, его глаза бегали по ее фигуре, уже не скрывая желания. – Просто предложил. Ты новенькая?

– Нет, – она улыбнулась, и в ее улыбке не было тепла, лишь легкая снисходительность. – Я просто редко бываю в это время. Мне нравится сосредотачиваться. Без помощи.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать еще, но она уже повернулась к зеркалу, беря гантели для следующего подхода. Она встала в стойку, отточенным движением начала упражнение, полностью игнорируя его присутствие. Через секунду он отошел, слегка огорошенный. Она видела его отражение – он стоял в метре, смотрел, кусал губу, затем махнул рукой и пошел к штанге. Он проиграл. Она даже не вступила в игру.

Она закончила тренировку упражнениями на пресс на наклонной скамье. Это была ее коронная финальная сцена. Лежа на спине, закинув руки за голову, она медленно, с усилием поднимала корпус. Каждое движение обнажало весь пресс, каждый мускул, каждый сухожильный рельеф. Сетчатый топ задирался, открывая коричневое кружево бра и полоску гладкой кожи до самых шорт. Она знала, что делает. Она видела, как по залу прокатилась волна внимания. Даже некоторые женщины перестали делать свои упражнения, наблюдая за ней с смесью восхищения и зависти. Мужчины же просто замерли. Это был апофеоз. Тело как механизм, как произведение искусства, как вызов. Оно работало, оно текло, оно сияло легким слоем пота, и оно было абсолютно недоступно.

Закончив последний подход, она медленно села, потом встала, потянулась, слыша, как хрустят позвонки. Она взяла полотенце, вытерла лицо и шею, и, не оглядываясь на застывшую публику, направилась в женские раздевалки. Ее сердце билось ровно и сильно, не только от физической нагрузки, но и от триумфа. Она снова доказала это. Доказала себе и всем им. Ее сила была не в том, чтобы пригласить, а в том, чтобы показать и отстраниться. Зажечь огонь и не дать спички. Это был самый сладкий, самый чистый кайф.

В душе, под струями почти обжигающе горячей воды, она смывала с себя пот и чужие взгляды. Ее кожа горела, была живой, гиперчувствительной. Она намылила себя гелем с запахом белого чая и жасмина, и ее руки скользили по телу, вспоминая каждый украдкой брошенный на нее взгляд, каждую задержку глаз на ее изгибах. Это было как собрать трофеи. Она улыбалась воде, стекавшей по ее лицу. Утро удалось.

***

Обед с отцом был назначен в одном из тех ресторанов, где имя значило больше, чем меню. «Белый лебедь» на Пречистенской набережной славился не столько кухней (хотя, и она была безупречна), сколько своей историей, панорамными окнами на Москву-реку и абсолютной, непроницаемой приватностью. Сюда приходили договариваться, заключать сделки, демонстрировать статус. И, как выяснилось, пытаться вести душеспасительные беседы с непокорными дочерями.

Виктория приехала не на такси, позволив отцу прислать за ней машину с водителем. Она знала, что это будет частью спектакля – демонстрация заботы, которая на самом деле была мягким контролем. Она выбрала для этого визита платье. Простое, темно-синее, шелковое, с запахом. Оно было скромнее ее обычных нарядов, но его крой был коварен: оно облегало грудь и бедра, а пояс подчеркивал талию, и при каждом движении запах мог распахнуться, открывая длинную линию ноги. Под ним – все то же черное кружевное белье, ее тайный союзник. Макияж – естественный, лишь ярче подведены глаза и губы. Она выглядела как идеальная дочь успешного предпринимателя: стильно, дорого, сдержанно. Лишь в глубине глаз таилась хитрая искорка.

Отец ждал ее уже за столиком у окна. Он был в своем темно-сером костюме от Brioni выглядел усталым, но собранным. Его седина у висков в этот день казалась ярче, а в уголках глаз залегла глубокая усталость. Увидев ее, он встал, и на его лице вспыхнула настоящая, теплая улыбка. Он обнял ее, поцеловал в щеку, и на мгновение Виктория почувствовала себя маленькой девочкой, которую папа защитит от всего мира.

– Вика, солнышко, хорошо выглядишь, – сказал он, отодвигая для нее стул.

– Ты тоже, пап. Только усталый очень.

– Работа, детка. Она никогда не кончается.

Официант, немой и почти невидимый, принес меню. Дмитрий, не глядя в него, заказал для них обоих устриц и томленого теленка с трюфельным пюре. Он знал ее вкусы. Это тоже было частью ритуала.

– Как твое утро? – спросил он, разламывая хлебную палочку.

– Активное. Спортзал, – ответила Виктория, глядя в окно на проплывавшие внизу прогулочные катера. День так и не решился, будет ли дождь, и серое небо отражалось в свинцовой воде.

– Молодец. Заботиться о здоровье – важно. – Он помолчал. – А… насчет того, о чем мы говорили вчера…

Виктория внутренне вздохнула. Спектакль начинался.

– Пап, давай не будем. Давай просто поедим. Мне с тобой редко удается просто пообедать.

– Я тоже хочу просто пообедать, Вика, – его голос стал серьезнее. – Но я не могу, когда вижу, что ты… что ты идешь по какому-то опасному краю.

– Какому краю? – она повернулась к нему, и ее взгляд был чистым, невинным. Слишком невинным.

– Твое поведение. Эти твои… прогулки. Одежда. Мать вчера была вне себя. Она говорит, ты нарочно эпатируешь.

– Я просто живу так, как хочу. Разве ты не для этого все это построил? – ее жест включил в себя и ресторан, и вид за окном, и всю их жизнь. – Чтобы у твоей семьи была свобода выбора?

– Свобода – это ответственность, Вика. А не вседозволенность. Ты молода, красива. К тебе будут тянуться. Но люди бывают разные. Не все будут играть по твоим правилам.

– Мои правила очень просты, – сказала она тихо, отпивая из бокала с минеральной водой. – Смотреть можно. Трогать – нет.

Дмитрий сжал губы. Ему было неловко, она видела. Эта тема, эта откровенность дочери о ее сексуальности смущала его, человека старой закалки, для которого такие вещи обсуждались намеками или не обсуждались вовсе.

– Это… не правила жизни, детка. Это игра. А в игре рано или поздно случаются проигрыши. Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ни физически, ни морально. Твоя мать боится, что ты… что ты себя не ценишь.

– Я себя ценю выше всех на свете, – парировала Виктория, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. – Именно поэтому я позволяю смотреть. Потому что я – это шедевр. А шедевры должны быть на виду. Но трогать их можно только в белых перчатках и с разрешения куратора. А куратор – это я.

В этот момент к их столику подошел официант с устрицами. Он был молод, лет двадцати пяти, с аккуратными черными волосами и внимательными серыми глазами. Он расставлял тарелки с церемонной медлительностью, и Виктория почувствовала его взгляд на себе. Быстрый, профессиональный, но все же задержавшийся на линии ее шеи, на капельке влаги на бокале, которую она сейчас смахнула пальцем. И в ней проснулся демон. Демон, которому было скучно слушать отцовские нотации, который жаждал действия, подтверждения своей власти.

Когда официант наклонился, чтобы поправить приборы, Виктория мягко откинулась на спинку стула, и ее платье с запахом естественным образом распахнулось, открыв ногу почти до самого бедра. Она не смотрела на молодого человека, она смотрела на отца, но все ее внимание было сконцентрировано на реакции справа. Она увидела, как рука официанта на миг замерла, как его дыхание сбилось. Он быстро выпрямился, слегка покраснев, и пробормотал: «Приятного аппетита», – прежде чем удалиться.

Дмитрий, наблюдавший за ней, все видел. Его лицо окаменело.

– Виктория, – его голос стал низким, опасным. – Это было необходимо?

– Что именно? – она подняла на него невинные глаза, поднося к губам устрицу на вилке. Она медленно втянула ее в рот, позволив губам сомкнуться вокруг раковины, и закрыла глаза, имитируя наслаждение. – Ммм, свежие.