Лев Туманов – Виктория. Тени прикосновения (страница 2)

Они говорили о всякой ерунде, но напряжение, висевшее между ними с самого утра, не исчезало. Оно было плотным, почти осязаемым, как атмосфера перед грозой. Виктория чувствовала его каждой клеточкой кожи. Ей казалось, что все прохожие видят, как сильно она его хочет, и как сильно боится.

Они остановились у парапета, глядя на воду. Внизу проплывал прогулочный теплоход, с палубы доносилась тихая музыка.

– Леша, – начала она, не глядя на него. – Ты не злишься на меня? За то, что я… такая?

– За то, что ты красивая и желанная? – усмехнулся он.

– Нет. За то, что не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Чего хочет любой мужчина. За то, что дразню и останавливаю.

– Вика, послушай меня. Ты думаешь, я каждую ночь не представляю, как прикасаюсь к тебе? Как провожу рукой по твоим волосам, по этой нежной коже… – он чуть провел большим пальцем по её волосам, и Виктория замерла, боясь дышать. – Думаешь, я не схожу с ума от желания?

Его слова обжигали, проникали под кожу, туда, где жил её страх. Она ждала продолжения, ждала, что он скажет «но».

– Но я хочу не просто прикоснуться к твоему телу, – продолжал он, глядя ей прямо в глаза. – Я хочу прикоснуться к тебе. Ко всей. С твоими страхами, с твоей болью. Если для этого нужно ждать – я буду ждать. Всю жизнь.

У Виктории защипало в глазах. Никто и никогда не говорил с ней так. Для всех она была телом – объектом желания, охоты, восхищения. Для него она была человеком, запертым в этом теле.

– Можно я возьму тебя за руку? – тихо спросил он. – Просто за руку.

Это был не приказ и не требование. Это было просьба, оставляющая за ней право выбора. Контроль оставался у неё.

Виктория медленно, словно боясь обжечься, протянула ему руку. Его большая ладонь накрыла её, пальцы переплелись. Она была прохладной и влажной от волнения, его – сухой и горячей. Она замерла, прислушиваясь к себе. Тело напряглось, ожидая подвоха, ожидая боли. Но её не было. Было только тепло, разливающееся от места соприкосновения по всей руке, поднимающееся выше к сердцу. Это было самое невинное, самое целомудренное прикосновение, но по своей интимности оно превосходило любой поцелуй, который у неё был. Он держал её за руку, и в этом жесте было больше доверия и близости, чем во всех её откровенных нарядах и соблазнительных позах.

Они стояли так, молча, глядя на реку. Теплоход давно уплыл, музыка стихла. Было слышно только, как плещется вода о гранит и как бьются их сердца в унисон.

– Страшно? – спросил он шепотом.

– Нет, – выдохнула она. – Не страшно. Тепло.

Она чувствовала его взгляд на своем профиле, на изгибе шеи, на плечах, открытых тонкими бретельками. Она знала, что он видит кружево, угадывает линии её тела, и это знание, обычно дающее ей власть, сейчас делало её уязвимой. Но она не хотела прятаться. Впервые в жизни ей хотелось, чтобы её видели такой – желанной, но неприступной, сильной, но дрожащей от одной только его ладони в своей руке.

***

Вернувшись в свою квартиру, Виктория не стала зажигать свет. Она прошла в спальню, залитую призрачным светом московских огней, льющихся из огромных окон. Город внизу сиял тысячами бриллиантов, равнодушный к её смятению.

Она медленно разделась, бросая лавандовый сарафан на кресло. В кружевном белье, почти невесомом, она подошла к высокому напольному зеркалу в золоченой раме. Из темноты на неё смотрела она сама – прекрасная, как греческая богиня. Идеальные пропорции, тонкая талия, округлые бедра, высокая грудь, которую едва прикрывал полупрозрачный бюстгальтер. Кожа, гладкая и шелковистая, светилась в полумраке.

Она смотрела на себя, проводя ладонями по плечам, по ключицам, опускаясь ниже, на талию. Её тело отзывалось на прикосновения привычным удовольствием. Она знала каждую его точку, знала, как доставить себе наслаждение. Но сегодня её руки казались ей чужими. Слишком знакомыми. Слишком своими.

Она закрыла глаза и представила, что это не её руки, а его. Представила его шершавые, тёплые ладони на своей коже. Вот они гладят её плечи, вот скользят по спине, расстегивая крючок бюстгальтера. Вот она чувствует его дыхание на своей шее…

Сердце пропустило удар и бешено заколотилось. По телу разлился жар, низ живота сладко заныл. Фантазия была такой яркой, такой реальной, что она почти физически ощущала его присутствие. Почти…

И в этот момент, как удар током, пришла паника. Она не контролирует это. Он здесь, в её голове, в её теле, и она не может его остановить. А если бы он был здесь на самом деле? Если бы его руки сейчас действительно касались её? Что, если бы она не смогла сказать «стоп»?

Дыхание перехватило, стало трудно дышать. Комната поплыла перед глазами. Виктория схватилась за край трюмо, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тело, только что таявшее от сладкой истомы, одеревенело, скованный ледяным панцирем ужаса.

– Нет, нет, нет… – зашептала она, открывая глаза и вцепляясь взглядом в своё отражение.

Она смотрела на себя в зеркало и видела не прекрасную богиню, а испуганную девушку, запертую в клетке собственного тела. Самого желанного тела, которое приносило ей столько радости и столько боли. Тела, которое предавало её каждый раз, когда она пыталась шагнуть за грань дозволенного.

Она упала на пушистый ковер, обхватила колени руками и заплакала. Слезы текли по щекам, капали на кружево, смешиваясь с похотью и страхом, разрывающими её изнутри. Она хотела его. Боже, как сильно она хотела его! Хотела почувствовать его руки на своем теле, его губы на своей коже. Но это «хотеть» было неразрывно связано с ужасом, который парализовывал волю, превращал её в беспомощного ребенка.

– Что со мной не так? – прошептала она в пустоту комнаты. – Почему я не могу?

Она вспомнила его глаза сегодня на набережной, когда он держал её за руку. В них не было ни капли осуждения или нетерпения. Только бесконечная нежность и понимание. Но хватит ли этого? Хватит ли его терпения, чтобы пробить эту стену, которую она сама же и возвела?

Виктория поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, в золотых огнях, проносились машины, текла чужая, простая жизнь. А здесь, на двадцатом этаже, в хрустальном гробу её одиночества, разворачивалась её личная драма. Драма женщины, которая боится самого естественного, самого человеческого – прикосновения любимого мужчины.

Она посмотрела на своё отражение в темном стекле. Призрачная, красивая, несчастная. «Я – шедевр, – горько усмехнулась она своим мыслям. – Шедевр, на который можно смотреть, но нельзя трогать».

***

Было далеко за полночь, когда Виктория, обессиленная слезами и борьбой с самой собой, набрала номер Алексея. Она лежала в постели, накрывшись тонкой простыней, всё ещё в том самом кружевном белье, которое стало её броней и её проклятием.

Он ответил после первого же гудка, словно ждал.

– Вика? Что случилось? – в его голосе не было сонливости, только тревога.

– Ничего, – её голос дрожал. – Всё в порядке. Я просто… не могу уснуть.

– Я тоже, – тихо ответил он. – Думал о тебе. О сегодняшнем вечере.

– Леша, – она зажмурилась, собираясь с духом. – Мне страшно. Мне очень страшно. Я сегодня… я представляла тебя. Как ты касаешься меня. И мне было хорошо. А потом… потом я запаниковала так, что чуть не задохнулась.

В трубке повисла тишина. Виктория боялась, что он скажет что-то не то, что разозлится или разочаруется.

– Я знаю, Вика, – наконец произнес он. – Я чувствую это. Каждый раз, когда мы рядом. Ты хочешь быть ближе, но твое тело… оно не пускает.

– Почему ты такой понимающий? – вырвалось у неё. – Это ненормально. Любой другой мужчина давно бы послал меня куда подальше. Сказал бы, что я играю, дразню, издеваюсь.

– Потому что я знаю, что такое страх, – глухо ответил Алексей. – Не такой, как у тебя, но знаю. После Кати я тоже боялся. Не прикосновений – чувств. Я боялся снова влюбиться, снова привязаться, снова быть брошенным.

– Расскажи мне о ней, – попросила Виктория. – О Кате.

Он молчал так долго, что она подумала – он не ответит. Но потом его голос, низкий и чуть отстраненный, полился в ночи.

– Мы встречались почти два года. Я думал, что это навсегда. Я работал тогда в обычном гараже, зарабатывал копейки, но был счастлив. А она… она была из нормальной семьи, не богатой, но с понятиями. Её родители считали, что их дочь достойна большего, чем простой механик.

Он говорил, а Виктория слушала, затаив дыхание, чувствуя, как его боль отзывается в её собственной.

– Я старался. Брал любую подработку, хотел купить нам квартиру, думал, что если буду много работать, то смогу доказать им, что я чего-то стою. Но для них я всегда был «этот Леша из гаража». Они постоянно искали ей «перспективного» жениха. И однажды она пришла и сказала, что устала. Что не верит в меня. Что нашла другого, с деньгами и с будущим.

Виктория сжалась в комок. Как это было похоже на историю с Никитой, только с другой стороны баррикад.

– И ты не боролся? – тихо спросила она.

– А смысл? – в его голосе послышалась горечь. – Если человек не верит в тебя, ты не сможешь заставить его поверить, сколько бы ни старался. Катя сделала свой выбор. С тех пор я решил, что не буду даже смотреть на тех, кто из другого мира. Слишком больно падать, когда тебя вышвыривают оттуда, куда ты не вхож по праву рождения.