Лев Савельев – Дом сержанта Павлова (страница 27)
— Ой, ослеп! — вскрикнул он.
Воронов поспешил на помощь товарищу, но уже через минуту выяснилось, что все в порядке — легкая контузия.
Вслед за пулеметчиками со своим поредевшим отделением выбрался из подвала Павлов; петеэровцы перетащили в развалины нарсуда длинные противотанковые ружья; на исходные позиции вышли автоматчики; младший лейтенант Аникин вывел людей из «Дома Заболотного»; капитан Жуков занял свое место на командном пункте в канализационном колодце.
Все было готово для атаки.
Светало.
Взлетели условные ракеты, и Наумов из развалин нарсуда подал команду:
— Вперед!
Первыми ринулись пулеметчики. Увлекаемые примером Воронова, они поднялись с максимом на катках, а за ними последовали автоматчики. Первые тридцать — сорок метров были быстро преодолены, и вся группа во главе с Наумовым и Авагимовым собралась в полуразрушенном домике, на который немцы тотчас же перенесли шквальный огонь.
Притаившись за малонадежными стенами, бойцы залегли. А на другой части площади, несколько левее, поднялись остальные группы атакующих.
— Ох, и накроет нас тут, — встревожился Воронов, — лучше б отсюда убраться.
— Воронов дело говорит, — согласился Наумов, — надо, ребятки, еще вперед!
Но вражеский огонь, особенно один пулемет из «Молочного дома», никак не давал поднять головы. Воронов посмотрел на Мосияшвили. Взгляды их встретились, и они без слов поняли друг друга. Протиснувшись через пробоину в стене, Воронов пополз по-пластунски вперед: за ним последовал Мосияшвили. Всем было ясно намерение двух смельчаков: впереди, метрах в тридцати, валялась разбитая полуторка. Укрывшись за ее кузовом, можно было хорошо разглядеть расположение вражеской огневой точки.
Первым обнаружил немецкий пулемет Мосияшвили.
— Считай, Илья, окна слева, — крикнул он, — раз, два, три… четвертое! Там он, гляди!
— Вижу, вижу, не шуми…
В ответ раздался громкий стон: Мосияшвили схватился за плечо.
— Ползи скорей назад, видишь — место пристрелянное.
Мосияшвили послушно развернулся, прополз несколько метров и застыл. Еще три раны лишили его последних сил.
Подобравшись к раненому товарищу, Воронов взвалил его на спину и, придерживая одной рукой — в другой был зажат автомат, — втащил в укрытие. Санинструктора поблизости не оказалось, и Воронов принялся за перевязку сам.
…Второй команды «Вперед» командиру роты подавать не пришлось. Воронов сам окликнул своих ребят. Стремительный рывок — и вот уже весь расчет как один человек очутился в укрытии за разбитым грузовиком.
Воронов взялся за гашетки. Несколько длинных и точных очередей в то самое четвертое окно, которое отметил Мосияшвили, — и вражеский пулемет замолк.
— Вперед! За Родину! Ура-а-а!
Голос Воронова гремел над площадью и, казалось, перекрывал шум боя.
Пулеметчики поднялись из-за разбитой автомашины и снова рванулись вперед. Двинулся со своим отделением Павлов, побежали автоматчики.
Метрах в пятнадцати от дома Павлов со своими людьми — они ведь были налегке — обогнал Воронова.
Немцы пытались отбиваться гранатами, но безуспешно.
Еще минута — и Павлов, а за ним и остальные штурмующие ворвались в здание, которое в сводках именовалось «Молочным домом».
К Жукову немедленно был послан связной Коля Воедило. Он добрался благополучно. Капитан доложил по телефону Елину:
— Дом взят!
— Спасибо! Молодцы! — услышал Жуков в трубке голос полковника.
«Молочный дом» представлял собой разгороженную на клетушки каменную коробку без перекрытий и подвалов. Немцы, долгое время державшие его в своих руках, не сидели в нем постоянно. Их оборона проходила позади дома — в дзотах и траншеях.
Как бы то ни было, а пока надо было готовиться к отражению контратаки.
Воронов установил пулемет у окна, в других комнатах расположились бронебойщики и автоматчики, у пробоины в стене примостились с ручным пулеметом Павлов и Шаповалов.
Гитлеровцы не заставили себя долго ждать. Две их атаки удалось отразить, но потом положение усложнилось. Немцы стали забрасывать мины через верх — дом ведь был без крыши! — как в колодец, а в окна швыряли гранаты. С гранатами, правда, наловчились управляться: их удавалось тут же выбрасывать назад, прежде чем они успевали взорваться; но мины нанесли немалый урон. Чтобы хоть как-нибудь обезопасить себя от осколков, вдоль стен соорудили из кирпича нечто вроде загородок.
Воронов был ранен осколками мины в руку, ногу и живот. Прижавшись в уголке, он едва успел кое-как перевязаться, как разрывная пуля задела раненую руку… Но времени на новую перевязку не было. Немцы снова полезли — с шумом, с гиком…
— Огонь! — скомандовал Воронов своим пулеметчикам, а сам стал здоровой рукой кидать в окно гранаты. Кольца пришлось вырывать зубами.
Нет ни минуты передышки. Вот он заметил, что немцы выдвигают легкую пушку. Сейчас они ударят прямой наводкой…
— Снимай пулемет! — крикнул он.
Но было поздно: в тот самый момент, когда все кинулись к пулемету, в помещении разорвался снаряд.
Иващенко, Бондаренко и Свирин получили ранения. Еще один осколок впился Воронову в ногу…
Обливаясь кровью, он пополз к Афанасьеву — тот находился в соседней клетушке. Но добраться туда не успел: уже дважды раненную ногу оторвало совсем… Воронов лишился чувств.
Не меньшие потери понесли и бронебойщики. Был убит Сабгайда, ранен Мурзаев, обвалившаяся стенка засыпала Рамазанова. Якименко откопал своего друга — Рамазанов остался жив, но получил контузию.
А на другой половине дома бок о бок с минометчиками дрался сержант Павлов. Его отделение совсем растаяло: Шаповалов и Евтушенко — вот и все, кто остался в строю после четвертой атаки гитлеровцев. Погибли Василий Сараев и Семен Карнаухов — один из братьев, земляков Василия Глущенко, провоевавших вместе с первых дней Сталинградской битвы. Не было больше в живых и Алексея Чернушенко — девятнадцатилетнего командира «бобиков» — минометов. Ранило Павлова: пуля попала в стопу правой ноги.
Старший политрук Кокуров был в окровавленных бинтах. Его огромная фигура весь день мелькала то в одном, то в другом крыле дома. Добрым словом, а то и ловко пущенной в немца гранатой или очередью из автомата политработник воодушевлял бойцов.
Телефонист на командном пункте подал Жукову трубку. Послышался резкий голос Елина:
— Что же ты? Взял, а удержать не умеешь?
— Не удержать, товарищ полковник: большие потери. Убит Наумов, ранен Кокуров — он там все время… Никого почти не осталось…
Минута молчания. Потом снова решительный голос Елина:
— Отводи людей…
— Побьют и тех, кто выжил, — ответил Жуков. — Подождем до темноты.
— Пускай, когда стемнеет, — согласился командир полка.
С таким приказом и послал Жуков в обратный рейс связного.
Еще рано утром, как только «Молочный дом» был занят, туда попытались протянуть провод. Трех катушечных одного за другим сразило на площади, и пришлось отказаться от телефонной связи.
А Воедило совершал в тот день чудеса. Он метеором носился под пулями, каким-то особенным чутьем угадывал, когда именно надо прыгать в воронку, и за весь день не получил ни единой царапины, как, впрочем, не получил их и потом, на других фронтах. Пули прошивали у него и ушанку, и шинель, и голенище, а осколок мины даже застрял однажды в противогазе…
Так и провоевал он до последнего дня войны.
Это Воедило принес Жукову весть о Кокурове и Наумове. Он же отправился назад с приказом об отходе из «Молочного дома».
А немцы, засевшие в траншеях, атак не прекращали. К вечеру, когда они в который уже раз атаковали дом, невредимыми там оставались только трое: Афанасьев, Аникин и Хаит. Уже и отбиваться было нечем. Давно израсходованы патроны, собранные у раненых и убитых. Даже камни пущены в ход. Да еще моральное оружие: крики «ура!». Во весь голос, чтоб создать у врага впечатление, что не трое здесь…
Кричали и раненые: они лежали вдоль стен, загороженные от осколков наскоро сложенными стопками кирпичей.
Кажется, отбита еще одна атака. Во всяком случае, стало тихо. Трое уцелевших лежали на площадке второго этажа. Хаит приподнялся: надо было посмотреть, что делается у противника.
— Хаит, куда ты? Ложись, убьют!.. — дернул его Афанасьев.
Не успел он произнести последнее слово, как все пошло ходуном. Где-то совсем рядом грохнуло — снаряд или тяжелая мина. Казалось — рушился весь мир…
Уже совсем стемнело, когда немцы выдохлись. Мерещилось им, видно, что в этой «коробке» засели крупные силы — такой отпор получали они весь день. Разве могли они предполагать, что последнюю контратаку отразили трое храбрецов?
…Очнувшись после того, как ему оторвало ногу, Воронов израненными руками снял с себя ремень и потуже стянул окровавленную культю, а с наступлением темноты, несмотря на страшную слабость, сам пополз к «Дому Павлова». Совсем обессиленный, достиг он, наконец, входа в знакомый подвал, но дальше уже двигаться не мог.
Авагимов первым заметил его, втащил в дом и сдал на руки Маше Ульяновой. Она сделала перевязку, закутала раненого в плащ-палатку и вдвоем с солдатом понесла его по ходу сообщения в тыл.
— Там не добило — тут добиваете, — еще хватило у Воронова сил пожурить санитаров, когда те в узком проходе неосторожно толкнули его.