Лев Самойлов – Майор милиции. Игра с тенью (страница 8)

– Я вам верю, Савушкин, – сказал Гончаров. – Конечно, вам придется объяснить суду, как вы стали пособником грабителей и убийц. Ну, это – дело суда… А сейчас поедете с нашими сотрудниками и покажете место, где пировали. Вернетесь обратно, выполним кое-какие формальности – и отправитесь домой.

– Домой? – дрогнувшим от волнения голосом спросил Савушкин.

– А вы что, не хотите? – улыбнулся Дроздов.

Все шумно поднялись. Гончаров, наклонившись через стол, попросил Дроздова поторопиться.

Растерянно суетившегося Савушкина увели. Он шел к выходу нетвердой походкой, задевая по дороге стулья.

В кабинете опять наступила тишина.

Я вынул блокнот и сделал кое-какие записи. Закончив, оглянулся. Кроме меня и Гончарова, никого не было.

– Товарищ майор, – обратился я к нему, – скажите, пожалуйста, какое значение для дела имеет вопрос, снимался с машины номер или нет? Нельзя же ездить по городу без номера!

– Охотно объясню. Для нас это имеет очень важное, можно сказать, первостепенное значение. Как вы знаете, номер прикрепляется винтами и закрепляется гайками. Допустим, имеются свежие следы отвертывания гаек, например, свежая смазка маслом… В этом случае надо предположить, что на машину ставился чужой или фальшивый номер. В данном случае этого не было, номер не снимался, а ведь преступление совершено не по мгновенному побуждению, оно подготовлено заранее, заранее обдумано. Спрашивается: какой же шофер, если он в здравом уме, поедет в своей машине совершать преступление на улице, можно сказать, среди бела дня, на глазах прохожих, выставляя у всех на виду свой номер? Это же все равно, что всем показать свой паспорт.

– Однако никто номера не запомнил, – сказал я.

– Чистая случайность! Рассчитывать на такую случайность нельзя, и никто на нее никогда не рассчитывает. Важно другое: преступник не заботился, запомнят номер машины или нет. Ему это было безразлично, он старался лишь сбить следствие с правильного пути, запутать и замести следы… Против Савушкина скопилось слишком много улик. Из-за этого нагромождения улик возникает сомнение в их достоверности. Фактически они, если так можно сказать, перешли в новое качество, изобличили свою собственную нарочитость и подтасованность. Кому же выгодна была эта подтасованность? Конечно, человеку, нанявшему машину. Задача преступника ясна: добиться, чтобы подозрение пало на другого, ни в чем не повинного человека. Давайте посмотрим, что у нас получится, если мы поверим Савушкину.

– Давайте.

– Некто в сером костюме, будем его так называть, нанял машину, поехал за город, споил шофера, надел его куртку, кепку, взял машину и отправился к месту, где встретил Орлова. Совершив преступление и увидев, что за машиной гонится милиционер, убийца выбросил из окна кепку Савушкина. Благополучно вернувшись, он поставил машину на прежнее место и положил на сиденье машины пятьсот рублей из награбленных денег. Вот версия, которая вытекает из показаний Савушкина. Так, по-моему, и обстояло дело.

– А почему преступник не подбросил шоферские права? Это было бы еще убедительнее.

– Ну, что вы! – Гончаров улыбнулся моей наивности. – В интересах преступника, чтобы мы искали шофера, и искали как можно дольше…

Мы еще продолжали обсуждать историю преступления, когда за дверью послышались громкие голоса. Вошел Дроздов с сотрудниками, несшими какие-то свертки. Последним, стараясь не попадаться на глаза, вошел Савушкин.

– Пьянствовали! – сказал Дроздов. – Здесь остатки вина и окурки со следами такой же помады. Боюсь, как бы дождь не испортил на бутылках следы пальцев.

Он вызвал Зайцеву и отдал распоряжение об отсылке этих вещей в научно-технический отдел для экспертизы.

– Выпито немало. Тут не то что на троих, на шестерых хватит, – заметил кто-то из присутствующих.

– Эх, Савушкин! – сказал Гончаров, отыскав его глазами. – Вот до чего пьянство довело – до связи с убийцами и грабителями!

Но Савушкина как будто подменили. Теперь это был совсем другой человек. С его лица сошел землистый оттенок; оно стало мягче, добрее. Застенчиво улыбаясь, Савушкин даже не старался скрыть свою радость.

– Что же, товарищ майор, – сказал Дроздов, – из тупика мы вышли. Теперь начнем все сначала.

Гончаров молча кивнул головой.

Глава VII

Почему уволилась Марчевская

Дроздов вышел из кабинета по срочным делам отделения. Коваленко увела с собой Савушкина, чтобы вернуть ему документы. Я с Гончаровым снова остался вдвоем.

– Меня не покидает ощущение, – сказал я, – что Савушкина вы отпустили преждевременно.

При моих словах Гончаров, который до этого что-то писал, отложил ручку, внимательно и серьезно посмотрел на меня.

– Как вы можете так говорить? – ответил он. – Савушкин совершил проступок – его накажут, но он не уголовный преступник, и держать его под стражей хотя бы один час является нарушением социалистической законности.

– Уж не так-то Савушкин невиновен.

– Что же из этого? Каждое наше действие по уголовному делу: допрос, задержание или освобождение из-под стражи – все определено законом, и всякое отступление от него строго наказывается.

Разговор пришлось прекратить. В комнату вошли Дроздов и Коваленко.

Вслед за ними вкатился невысокого роста тучный человек лет шестидесяти с объемистым портфелем в руках.

Его красное круглое лицо было точно обожжено солнцем. Человеку было жарко, его мучила одышка, и он то и дело вытирал влажный лоб и затылок цветным носовым платком.

– Что же это делается, товарищ начальник! – начал он низким, сиплым голосом, одновременно протягивая нам мягкую, горячую руку. – Ужас какой! Первоклассная столовая, ни одной жалобы, ни одного замечания, переходящее знамя третий год, и вдруг такое событие: лучшего работника, замечательного человека убили. Это же кошмар!.. А почему? Ротозейство! Один раз недоглядел, лично не проверил – и вот, извольте видеть, результат! Убили человека, забрали деньги.

Человек не говорил, а бросал фразы одну за другой.

– Товарищ Никитин, почему вы так поздно? Обещали быть в двенадцать, а сейчас сколько? – строго спросил Дроздов.

Никитин развел руками:

– Что я могу сделать? Где только сегодня я не был! Все вызывают, все ругают, а чем я виноват? Вчера вечером меня в столовой даже не было.

Гончаров пододвинул стул:

– Садитесь, пожалуйста, и расскажите, что произошло. Почему Орлов понес сам деньги? Ведь обычно за деньгами приезжает инкассатор.

Никитин тяжело опустился на стул, положил возле себя портфель и, вздохнув, заговорил:

– Вчера в шестнадцать ноль ноль я ушел в министерство, а оттуда в горторготдел на совещание. Закончилось оно поздно, на работу я не вернулся. Утром прихожу, мне рассказывают, что вчера вечером Орлова убили и деньги отняли. Спрашиваю: как убили, какие деньги? Мне говорят: наши деньги, столовой. Стал я разбираться. Как? Почему? Оказывается, только я ушел, звонок по телефону из банка. К телефону подошел Орлов. Говорят, что сегодня – вчера, значит, – инкассатор не приедет, просят деньги доставить своими средствами. Старшая кассирша идти отказалась: у нее уже несколько дней болела нога. А Орлову все равно идти домой мимо банка, вот он и понес деньги сам. А вскоре как ни в чем не бывало приезжает инкассатор. Ему, конечно, объяснили – он к телефону. Да разве сразу толку добьешься? А когда проверили, выяснили, что никто не звонил.

– Скажите, товарищ Никитин, кто из ваших сотрудников мог знать, что Орлов собирался относить деньги в банк? – спросил Гончаров.

Никитин наморщил лоб.

– Многие, – наконец ответил он. – Изволите ли видеть, аппарат у меня сработался, люди между собой дружат.

– А кто из ваших работников подходит под такие приметы: мужчина лет двадцати восьми – тридцати, высокого роста?

Никитин подумал и уверенно ответил:

– Таких нет. Тридцати лет, говорите? Нет, никого нет.

– Может быть, все-таки есть? Постарайтесь вспомнить.

– Я в этой столовой уже много лет. У меня мужчин – раз, два и обчелся, да и то все пожилые или мальчики-ученики, а убил Орлова, говорят, шофер легковой машины…

– Может быть, кто-нибудь из знакомых Орлова подходит под эти приметы? – продолжал настойчиво допытываться Гончаров.

– Орлова я знаю давно. Всех его знакомых по пальцам пересчитаю. Нет, нет… Таких не имеется. Я, во всяком случае, не знаю.

Гончаров продолжал:

– Многие из ваших сотрудниц курят?

– Как изволили сказать? – не понял вопроса Никитин.

– Я говорю, многие ли из ваших сотрудниц курят?

– Курят? Да! Некоторые курят.

– Нет ли в числе курящих крашеной блондинки с шестимесячной завивкой?

Никитин растерянно развел руками:

– Женщин у меня много, одних официанток двенадцать, а потом еще поварихи, раздатчицы, хлеборезы, буфетчицы… Курит, говорите… Да, по-моему, многие из них курят и делают перманент. Крашеная блондинка… Кто их знает! Надо будет присмотреться. А какая она из себя: толстая, худая, большая, маленькая?

– Не знаю, – вздохнул Гончаров.

– Ах, вот оно что! Вы, значит, сами не знаете. Жаль! Очень жаль!

– Значит, вы никого не подозреваете?

– Ума не приложу… Ах, какое горе! Вы бы видели, что у Орлова дома делается… Тяжело… Слов нет, как тяжело… – Он всхлипнул, но сдержался и торопливо добавил: – Я анкеты всех своих служащих с их фотокарточками прихватил. Подумал, может, понадобится просмотреть, допросить кое-кого. Мало ли что…