Лев Рубинштейн – Время политики (страница 42)
Мама в ужасе убежала и стала метаться по вокзалу. В полном отчаянии она сунулась в военный поезд. Увидела молодого лейтенанта, который согласился выслушать ее историю, который поверил ей и который, рискуя, нарушая суровые правила военного времени, взял незнакомую штатскую женщину без единого документа в кармане. «Но в вагон не могу», – сказал он. И она ехала на открытой площадке, закутавшись в тулуп, который ей дал неизвестный солдатик.
И они нагнали свой поезд. Когда мама вбежала в вагон, она увидела и услышала, как незнакомые женщины на чем свет стоит костерят мамашу, бросившую ребенка.
В Уфе их поначалу поселили – то есть подселили – в квартиру какого-то военного. Вечерами хозяин дома выпивал пару стаканов мутного самогона и заводил казавшиеся немыслимыми в те времена разговоры. Он не скрывал своего откровенного злорадства по поводу того, что немцы стояли под Москвой. «Ну что, – говорил он, наливая третий стакан, – придет немец-то в вашу жидовскую Москву, наведет там порядок-то. Мужик-то твой где? Под Ленинградом? И туда немец придет, вот увидишь».
Работал он, между прочим, кем-то там в местном военкомате. Не больше и не меньше. Почему он был столь откровенен? Бог его знает. Может быть, под воздействием самогона. А может быть, понимал, что мама не пойдет на него доносить. А может быть, и провоцировал.
Я уверен, что он пережил войну и после нее жил долго. И наверняка был награжден каким-нибудь орденом. А может быть, и выступал перед учащимися местной школы, где рассказывал детишкам о своих военных подвигах.
И этот человек был чьим-то дедом. И портрет этого героя в военной форме тоже лежит в чьем-нибудь семейном альбоме.
И чьим-то дедом был тот самый комендант той самой станции, где мама отстала от поезда и чуть не потеряла своего сына.
И тот мимолетный лейтенант, взявший маму на поезд, и солдат, поделившийся с мамой тулупом, – чьи-то деды.
И мой сосед по коммуналке, безногий дядя Коля, сильно пьющий баянист, штурмовавший Кенингсберг, тоже дед своим внукам.
И другой сосед, дядя Леня, бывший танкист с наполовину сожженным лицом, чей-то дед.
И мамин двоюродный брат дядя Йоня, трижды бежавший из плена, а при последнем удачном побеге отморозивший левую ступню, которую потом пришлось ампутировать, дядя Йоня, об истории которого не очень-то было принято говорить вслух, потому что после побега он на несколько лет попал в совсем другой лагерь, откуда вернулся уже полным инвалидом, тоже был чей-то дед.
И сука-особист, который в 41-м году полдня допрашивал моего дядю Мотю, морского офицера, добиваясь, но не добившись от него показаний на его друга и однополчанина, заподозренного в «пораженческих разговорах», – тоже чей-то дед.
И тот, кто мерз в окопах, чей-то дед. И тот, кто врывался в дома чеченцев, ингушей, калмыков, крымских татар со словами «десять минут на сборы», – тоже чей-то дед.
И мой отец, прошедший войну от первого до последнего дня, воевавший на Ленинградском фронте, тоже дед. Дед моей дочери и моего племянника.
Все они деды. Но какие разные!
Нету и никогда не было «дедов» вообще. Среди «дедов» были и герои, и трусы, и негодяи, наживающиеся на чужих несчастьях, и просто люди, просто мужчины и женщины, на чье поколение свалилась война. Они не выбирали свою участь. Участь сама выбрала их. И под тяжестью этой общей участи каждый проявлял себя так, как он себя проявлял.
Слово «деды» означает не только дедов, то есть отцов наших родителей.
Этим словом, например, называют старослужащих в армии.
А также это слово во многих славянских языках означает предков. И именно архаический, языческий культ предков, резко отскочив на несколько эпох назад, упорно и вполне целенаправленно пытаются теперь возродить в нашем обществе.
Оттуда и цветущий агрессивный антиисторизм, поразивший сознание многих сограждан.
Оттуда же катастрофическое непонимание того, что надпись «На Берлин» на борту танка Т-34 в далеком 1944 году и такая же, но на заднем стекле «фольксвагена» в наши дни – это две разные надписи, не только не имеющие друг к другу никакого отношения, но и совершенно разные, чтобы не сказать – противоположные по значению и по содержанию.
Оттуда же и гламурный патриотизм, ставший не столько живым чувством, сколько доходным «брендом», и вальяжная «диванная» воинственность, и игрушечное геройство, и нравственная инвалидность, и историческая глухота.
А деды, конкретные человеческие деды, – все разные. У каждого есть имя, фамилия, биография. И эти биографии разные. Иногда реальные, иногда выдуманные. Да и не проверишь теперь: в живых к сегодняшнему дню остались буквально единицы. Да и не надо уже, пожалуй, ничего и никого проверять – теперь-то зачем. Про это надо просто помнить. Вот и всё.
Клюшка над Рейхстагом
Существует мнение, в соответствии с которым спорт как массовое зрелище канализирует потенциальную агрессию. Возможно, у кого-то и канализирует. А в ком-то и возбуждает. Это, так сказать, зависит. Канализация, как известно, тоже не всегда ведет себя безупречно. Бывает, что и засоряется. Бывает, что и на общегосударственном уровне.
Сейчас-то, конечно, это дело цветет, как говорится, и пахнет с особой какой-то интенсивностью, обусловленной в том числе и коммуникационной широтой и мощью социальных сетей и безвозвратно спятивших на почве острого инфекционного патриотизма средств массовой информации.
Но, кажется, это было всегда. По крайней мере, столько, сколько существовало такое общественное явление, как «советский спорт». Этот самый «спорт», даром что волей исторических обстоятельств он стал называться «российским», советским от этого быть не перестал, как не перестали быть советскими армия, милиция, тайная полиция и многие другие государственные институты, сколько бы раз они ни меняли свои имена и прозвища.
Этот бывший «советский спорт» стал со временем даже, кажется, еще более советским.
Так было всегда. Я имею в виду специфическое официальное да и общественное отношение к спорту, к его достижениям, победам и поражениям. Это отношение, эти радости от побед и горести от поражений формулировались исключительно в категориях войны, исключительно в военных терминах.
В суровые неулыбчивые тридцатые годы с их ожиданием войны это выглядело примерно так:
В наши дни, общие стилистические приметы которых характерны в том числе бурной экспансией приблатненно-гопнического лексического репертуара, никаких особенных «пограничных полос» не слышно.
Их роль играют куда более домашние, дворовые, такие понятные и родные «порвать», «нагнуть» и «вставить».
Впрочем, контекст употреблений этих слов и конструкций ясно указывает на то, что и тут речь идет вовсе не о битвах «двор на двор» времен моего детства и не о «стрелках» и «терках» девяностых годов, а о высокой политике. О международной, прямо скажем, политике, где в полном соответствии с преобладанием мифологического сознания над историческим все времена и эпохи, все реальные или мнимые события мировой и отечественной истории смешались в одну неоформленную кучу и происходят как бы одновременно. Где Александр Невский в кольчуге поражает мечом Ангелу Меркель в брючном костюме, где товарищ Сталин на белом коне тычет копьем в ползучего гада Обаму, где русский царь-страстотерпец бросает развратную польскую танцовщицу ради прекрасной и одухотворенной крымской прокурорши, где телеведущий Соловьев в сталинообразном френче делает селфи на фоне дымящегося Рейхстага, а голый по пояс президент, держа трофейную щуку в одной руке и новенькую, с иголочки, античную амфору в другой, в Ялте позирует фотографу вместе с Рузвельтом в инвалидной коляске и Черчиллем с сигарой во рту.
Так что это все политика, пацаны. Это наша, короче, история, братаны. Мы не дадим ее переписывать и не позволим никому ее это, как это, «фальфицистировать».
Это политика. А политика это что? Правильно, война. Потому что нам нужны победы. А без войны и победы не бывает. Не ясно, что ли?
И вся эта мучительная военизированная галлюцинация время от времени кристаллизуется и формализуется в виде Олимпийских игр или футбольно-хоккейных чемпионатов.
Самая, конечно, соблазнительная и прозрачная военно-историческая метафора – это футбольный или хоккейный матч между национальными сборными. Там всякая «историческая память» хлещет как из ведра.
Помню на каком-то из относительно недавних мировых футбольных чемпионатов игру между российской и шведской футбольной командами. И помню ее фонтанирующее комментирование в интернете. Уверен, что никогда до этого момента индекс цитирования отдельных фрагментов поэмы А. С. Пушкина «Полтава» не достигал такой высоты.
А вот некоторое время тому назад на проходящей в Южной Корее олимпиаде российская хоккейная сборная в финале хоть и с трудом, но все же победила (то есть, конечно же, «порвала» и «нагнула») сборную Германии.
Любители хоккея, болевшие за российскую сборную, разумеется, обрадовались и стали писать в социальных сетях некое свое по-человечески понятное «ура». Я-то никакой не болельщик, и мне решительно все равно, кто там кого, каким способом и с каким счетом. Но к болельщикам я привык относиться лояльно, помня, например, о том, что мой старший брат был страстный болельщик «Спартака» и все мое детство прошло под его возбужденные восклицания перед телевизором. Признаюсь, что, хотя я и не особенно понимал, что там происходило, его возбуждением и энтузиазмом я невольно заражался. Ну, старший все-таки брат, понятно же…