Лев Овчинников – Руны и серебро (страница 32)

–Мне показалось, будто он искренне хочет защитить людей от Неведомого.

– Взрослей, Торек! Тебе именно показалось. Его направила сюда коллегия, и даже если он напросился сам, то только для славы и влияния среди своих.

– Но разве и мы не пришли сюда за славой? Разве не для славы вы претерпели лишения в темнице и идёте на риск теперь?

– Это другое, Торек! Слава да, но я иду на риск ради славы рода Исмаров, а значит и Ольдании. Я следую своему Одалю, следую предначертанному Пряхами пути, хочу оставить потомкам лучший мир, чем тот, в который я пришёл. У чародеев нет этого, они безродны. Ты и сам знаешь, что среди них почти нет благородных. К тому же их способности, их исключительность и привычка к затворничеству делает их одиночками. Альгерду нет дела до простых ольданцев. Он пошёл с десятниками Вельжей не потому, что хотел разъяснить местным простолюдинам серьёзность нависшей угрозы, а потому что ему скучно пребывать в замке с кучей незнакомцев на краю мира.

– Не только у благородных есть Одаль, – заметил Торек. – Но коли даже дело в скуке, то и тут Альгерда винить трудно, и мне скучно здесь.

– Я бы тоже сейчас пошёл бы на охоту или хорошенько напился. Но Неведомый может нагрянуть в любое время, – произнёс Вислав, а сам подумал о том, насколько верным кажется ему замечание отрока об Одале.

Одалем волхвы называли смысл жизни альва и человека. В это замысловатое понятие входило и развитие человека, и труд его на благо своего рода, и помощь соплеменникам. Руна Одаль, пришедшая из футарка ярлингов, означала родовое наследие.

– А что, ежели бес не явится долгое время? – спросил Торек.

– Альгерд уверяет, что скоро он будет здесь. Ты же видел, что чародей не сидит сложа руки. Помнишь, он колдовал над зеркалами и бродил по замку со своей ручной тварью, этим мерзким кобольдом? Он зачаровал стены и окна, создал обереги и, как я понял, сделал что-то вроде приманки для Неведомого. Хотя и без его усилий бес желает заполучить жизни детей Краса.

Они говорили довольно долго. Княжичу Виславу дали одну из лучших гостевых опочевален замка Осторжек, но и она была скромной. Зато чистой, сухой и тёплой. Вислав с отроком говорили, как старые приятели, говорили обо всём и ни о чём. Вислав хотел пива или мёда, но отказывал себе, понимая серьёзность положения в котором они находятся. Торек рассказал о том, как воеводишна Милата возится со своим почти взрослым сыном.

– Я близко этого Краса не знал, видел его лишь в свите князя, – вспоминал Вислав. – Но сам Хвалибор – муж суровый. Думаю, его воеводы не хуже, тем более Крас был его приближённым. Но что творится с его сыном! Парень изнеженный, будто корданский принц или, скорее, принцесса, а не ольданский воеводич! Заметил ведь, что в замке нет его ровесников? Я разумею благородных, конечно. Юноше нельзя расти без сверстников, с которыми он сможет упражняться в фехтовании, стрельбе и верховой езде. Нельзя и без дядек, которые выбивали бы из юной головы всю дурь без жалости. Ах, Торек! Да я сам был когда-то юн. Веришь? До сих пор помню, как в той самой Кордании, под Региспортом, мы тискали молоденьких служанок меж шатров и турнирных павильонов. Помню и как нарвались потом пьяные на тамошних рыцарей, полетели на них с криками «Ольдания!». Крепко получили тогда… Я был в возрасте этого овоща Милека… было время… А теперь отец уже говорит о том, чтобы дать мне надел, замок да найти мне подходящую жену. Эх, отец… Если бы не вся эта история с Неведомым. Сурт! Мне уже охота прибить сукина сына только за то, что он стал поводом для ссоры с отцом. Для полного счастья я бы проучил, конечно, и Хвалибора Ярна. Уж больно хочется знать, почему он не желает привлекать ланкапитул и коллегию к борьбе с Неведомым.

Вислав уставился в пляшущий в камине огонь, единственный источник света в покоях.

– Интересно, как там ратные дела у отца с Венцлавом? Давно ничего не слышно. Хотя до Осторжека вряд ли доходят вести из мира.

– Думаю, им сейчас нелегко, гардарийцы свирепы, – вздохнул Торек. – Я бился когда-то с ними.

– Что за сеча?

– Не сеча, скорее столкновение небольших отрядов. Хотели разграбить деревню, принадлежащую моему отцу.

– Но Ледвины этого не позволили, – одобрительно улыбнулся Вислав.

– Не позволили. Только из двух дюжин целыми пять мужей осталось.

– А гардарийцев сколько было?

– Четырнадцать.

– Конные или пешие?

– Конные. И мы, и враг.

Как поговорили о гардарийских ратях, стали говорить о гардарийской природе, потом о градах Гардарии, а после о красоте гардарийских девок. Тенемирские и Рудные горы, глубокие озёра и вечнозелёные леса вспыхивали перед мысленным взором Вислава, сменяясь облачёнными в шлемы с шишаками и железную чешую воинами, а после грудастыми розовощёкими женщинами в длинных платьях и мехах.

Так грудастые бабы, воины в шишаках и чешуях, а также горы, леса и озёра довели Вислава до того, что глаза его почти сомкнулись. Торек и вовсе держался из последних сил, подкрепляемых глубоким почтением к своему господину.

Отрок лёг на медвежьей шкуре на полу и укрылся одеялами, а Вислав расположился на дубовом ложе, достойном если не князя, то воеводы уж точно. Спустя считанные мгновения отрок захрапел, словно страдающий от насморка тролль. Вислав не мог уснуть, но Торека будить не стал. Вероятно, княжич не уснул бы сейчас, будь тут хоть совершенная тишина. Вислав вообще плохо спал в Осторжеке.

Мысли одолевали его. Он думал об отце и о братьях. Образ марширующего ольданского войска сменялся битвой. Вислав будто бы слышал конский храп, истошные крики раненых и боевой клич, рвущийся наружу из тысячи глоток. Пело железо, глухо отзывались щиты.

Частью души, глубокой полусознательной частью, Вислав жалел о том, что он не с королём-отцом и Венцем сейчас. Опасения и сомнения увлекли его мысль за собой, и Виславову взору предстал истекающий кровью отец. Гардариец вогнал копьё меж ордамеритовой чешуи, в которую облачился родитель Вислава. Затем он увидел, как Венцлав получил по голове шестопёром. Брат лежал на поле брани, шлем его страшно вмялся внутрь.

Усилием воли Вислав отогнал пугающие картины, которые столь легко влекут человека за собой, будоража и заставляя даже самое обыденное сознание проникнуться противоречием Свободы и Рока, глубоко укоренёнными в Бытии мира.

Мыслью Вислав обратился к Земобору и тут же вспыхнул в воображении великий чертог Крепости Драконобойца. Среди огней очагов за большим столом принимал Земобор гостей и посланников императора.

«Получается ли у Земо править? Как Вольфгард смотрит на эту войну? Чего ждать от нового императора? И есть ли у нового Хелминагора понимание происходящего? Может Альгерд знает?»

Вопросы крутились в уме Вислава, но ни на один из них ответа у него не находилось. А вялая сонная мысль его уползла к образам мёда, пива и вина.

«Почему? – задал себе ещё один вопрос почти уснувший ум Вислава. – Ах, так ведь пьёт Земо в чертоге Драгнаморсхьялля!»

Удовлетворённый ответом, он стал рассуждать об умбрийских демонах, лишь бы не травить душу образами хмельного. Он подумал, о том, что никогда не сражался с демонами и даже чернокнижниками, тёмными волюнтариями. Он, конечно, бил тролля, кикимору, вурдалаков, перебил кучу кобольдов, но охота на них сильно отличалась от охоты на демонов. На нечисть он всегда ходил с дружиной и отрядом рыцарей красного Ордена. Кобольдов они топтали конями, кикимору загоняли стрелами, болтами и метательными копьями, троллей и вурдалаков глушили заклинаниями ардхольмские чародеи, а затем в дело шли пики.

Встреча с Неведомым не сулила ничего хорошего. Неизвестность была стихией опаснейших порождений Умбры, всякий бес мог то, чего не могли его сородичи. Так говорили ведающие люди.

Дабы избавиться от навязчивого внутреннего диалога, Вислав стал обращаться к Белым Богам.

У Громовержца Праве он просил силы.

У Вещего Велада – остроты ума.

У Пылающего Игнлара – здоровья.

Он просил благ для отца Рогдая, для братьев Венцлава и Земобора. Потом вспоминал мать и дедов. Он пожелал упокоения их душам, вечной блаженной жизни в Ириуме.

Он вдруг понял, что раздражение, Милата, пекущаяся сверх меры о своём Милеке, а заодно и он сам, вызвала именно скорбь по его матушке. Она покинула мир, когда ему было четыре года…

Придаться грусти или развить мысль дальше у Вислава не получалось, ибо Торек продолжал тролльски храпеть.

Вислав подумал было пнуть его, но вместо того встал с постели и подошёл к сводчатому узкому свинцовому окну. Приоткрыв его, Вислав увидел, что две луны из трёх взошли на небе. Зеленела бледными отсветами Малахитовая, алела Кровавая. Не наблюдал он только бледного сияния Серебряной.

Виславу сделалось дурно.

Изнутри пошла дрожь, какая бывает при похмелье. Ладони вспотели, во рту пересохло, а сердце застучало так, словно готовилось разорвать грудь и выпрыгнуть наружу. А где-то на задворках души вспыхнула одна-единственная мысль. Вспыхнула, словно огромное яркое знамя с рунической надписью:

«БЕЖАТЬ!»

Он был готов лезть на стены, но вместо этого бросился к Тореку и пинками разбудил его.

– Вставай! Прошу тебя…

Каким-то чудом, Вислав вспомнил слова Альгерда. Чародей говорил, что приступы ужаса могут быть признаками прихода демона.