Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 90)

     Что я ношу венцом кулака – грызу ее, бьюсь ей о стены,               прикладываю к глазу, когда он подбит – к губам,                                    когда шепчу.               Какое отчаяние или радость заставили тебя                                                  выдавить эту Ощетинившуюся сразу желтыми перьями, чешуей и хитином                      трехкилограммовую мозоль связи с мужчиной? Двадцать лет я жил на границе метаморфоз, как юный                                                  ключник,               Наблюдая злость ребенка с фантазиями монаха,                                    играющего в саду со шлангами                  Покой лишен кружев. Больше не тки больше                             подробностей, чем сможешь забыть Давай присядем на этот камушек, мама, там места не будет

Перечисления уже не напоминают потлач: они влетают в уязвимое тело из чрезмерного мира, из травматичного инфопотока, из кстати и некстати подворачивающихся цитат, и тело кричит, бормочет, вздрагивает («я постоянно испытываю муку рождения»). В то же время оно наблюдает за собой. Расподобление поэта и говорящего – основа лирики, и у Левитского оно происходит максимально зримо; вместо «иди и смотри» нам говорят «бери и читай», «читай и различай», «различай и соединяй».

Современность при ее работе с телом сохраняет кенозис, но вытравляет из его описания возвышенность. Остается лишь ее ритмический костяк, напоминающий о сакральном истоке той поэтической цепи, в которую встраивается Левитский. «Скрежет гулкий самоубийств младенцев классы бодрит, / а мы сглатываем слюну и возвращаемся в классы», – говорится в тексте, где еще повторяется: «Хочу я сладкого сына, который вырастет и умрет». Кажется, ясно, от Чьего имени здесь пытается говорить поэт. Книга «Слова рассеют тьму» – игра по очень большим ставкам.

Длинно

Непростые песни

Александр Левин. Песни неба и земли: Избранные стихотворения 1983–2006 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2007

На задней обложке «Песен неба и земли» приведен отзыв Владимира Губайловского: «Александр Левин – человек-оркестр». В том, что такое замечание справедливо, можно убедиться, читая это собрание стихотворений. Здесь – самые разные по стилистике и формальным особенностям тексты, которые объединяет одно – авторское чувство языка; особые отношения слов с миром, который они описывают. Об этом для начала и поговорим.

Пишущие о Левине неизменно отмечают, что словесная игра – одна из основных черт его поэтики. Для Левина словообразование и все, что с ним связано, является механизмом порождения новых смыслов и новых явлений, конструкций в языковой вселенной. Не создавая стихотворением специальной теории[21], Левин, тем не менее, в своем творчестве конструирует новую модель мира, в которой переиначенное слово или словосочетание тут же обретает свой предмет. «Шумел камыш» превращается в «шумелка-мышь», из словосочетания «снятие с учета» разворачивается целая история о том, как сучета снимали с дерева. В предисловии к сборнику Людмила Зубова сравнивает левинское словотворчество с лингвистическими экспериментами Михаила Эпштейна; стихотворение «Памятник» Зубова рассматривает как пародию на Эпштейна. Здесь можно поспорить: Эпштейн в своих неологизмах стремится описать то, что существует, но до сих пор не названо, выразить побольше «невыразимого». Левин же собирает по кусочкам картину, энциклопедию воображаемого, но реального в рамках поэтической вселенной, пластичного мира. В этом он подобен скорее художнику Луиджи Серафини с его невероятным Codex Seraphinianus.

Иногда в стихотворениях Левина видна рефлексия творца, который как бы недоуменно, отстраненно смотрит на созданное им:

Ужелица непонятная, растерявшая жужжание свое и жуковатость, зато приобретшая совершенный вид и змеиный изгиб, — ползаешь ты или ходишь? Или ты происходишь, случаешься, словно распутица? Носишься, словно курица? Жалишься, плачешь, куксишься? <…> Для чего это слово твое? Кто вдохнул в него жизнь? Ведь не я же!..

(заметим попутно мастерство двусмысленности: что такое «совершенный вид» ужелицы? Это и совершенство ее облика, и грамматическая категория, ставшая свойством живого существа, выраженная в наречии «уже»).

Поводом для пополнения энциклопедического словаря левинской вселенной может служить любая мелочь. Так, в стихотворении «по дороге на работу и с работы…» подробно перечислено все, что рассказчик видит в общественном транспорте; и действительно, чем это не повод? Одно из стихотворений предваряется эпиграфом: «Осторожно, открывается внутрь!» (Надпись на дверях «Икаруса»): стоит Левину увидеть эту надпись, и вот уже рождается бездна:

Осторожно открывается внутрь, Понемножку, по шажку, по чуть-чуть. Не успеешь в эту внутрь заглянуть, Как захлопнется на жирный щелчок. Эта внутрь односложна, как смерть, И двусложна, словно жизнь, но темней. В ней пробоина, прореха, пробел И бензиновый течет запашок.

Левинская внутрь оказывается автобусом, да не автобусом.

Переназначение функций частей речи, осуществление их, использование изоморфного потенциала слов – любимый прием Левина[22]. Особенно везет глаголам: «за окном моим летали / две веселые свистели. / Удалые щебетали / куст сирени тормошили», «Когда Резвяся и Играя / танцуют в небе голубом…», «Когда Упал, ударившийся оземь, восстал опять, как древний Победил…». Такие переосмысленные слова с их семантическим перетеканием – близкие родственники кэрролловских «слов-кошельков», но сама их форма еще лаконичнее и многозначнее, чем у Кэрролла. Очень часто встречается у Левина игра суффиксами. Иногда материал для создания объектов вселенной сам становится этими объектами: «Все аемые и яемые / всем ающим и яющим: „Что вы щиплетесь, что вы колетесь! / Как вам не ай и яй!“» «Одушевляются и овеществляются аббревиатуры и сокращения («Минфин спросил у Кгб…», «Однажды Цска задумал съесть метро…»). Любопытно следить за тем, как с течением времени стихотворения Левина откликаются на изменения в лингвистической картине мира и быта. Так, в эпоху перестройки в его текстах появляются «супермаркеры», «блееры, вылазеры и плюеры», «рисованные гномиксы», в эру всеобщей компьютеризации (не забудем, что Левин – специалист в области компьютерных технологий) – «урлы» и «киберспейс».

Тексты Левина тесно связаны с русской поэтической традицией. Она сочетает в себе приемы, к которым прибегали чуть ли не все русские поэты и поэтические группы, по крайней мере XX века, так или иначе обращавшиеся к словесной игре: футуристы и Хлебников, обэриуты и Заболоцкий, митьки, лианозовцы, концептуалисты, метареалисты, Дмитрий Авалиани и Герман Лукомников, современные заумники. Разумеется, связь не означает подражание; что касается поэтических задач, тексты Левина совершенно самобытны. Но в то же время в лучших стихотворениях Левина присутствует интонация, объединяющая его поэтику прежде всего с поэтикой обэриутов, и особенно Хармса, Олейникова и Заболоцкого. Эта интонация – печально-веселая «оптимистическая трагедия» в несоветском смысле.

Характерны и неочевидные слова для очевидных деталей.

И вот он достает кларнет с внимательным пренебреженьем, с лица необщим выраженьем его вставляя в рот себе. Он падлой женщиной рожден в чертоге уксуса и брома. Имелась в тюфяке солома. Имелся семикратный слон. Имелась троица волхвов: Петров, Бурмакин и Орешин, подарки: мыло, пуд черешен и пожеланье быть здоров.

О родстве с обэриутами говорят также ритмический рисунок, гротескное разворачивание любовной коллизии в мире насекомых (в стихотворении «Комарамуха» – аллюзия на стихи Олейникова)[23] и вообще многочисленные образы насекомых (например, в «Инсектарии»); сополагание космоса и будничности (Заболоцкий): «Летит опасный астероид, / в полярных шапках тишина. / Курсант Фетисов землю роет…» Прямой отсылкой к Заболоцкому, несмотря на стилевое снижение по сравнению с его текстами, выглядит стихотворение «О происхождении человеков», обэриутские мотивы читаются в «Стансах Балалайкину», «Свисте».

Трагикомическое мастерство Левина разворачивается в одном из центральных стихотворений сборника – «Недоразумение», где поэт, вводя мотив смерти, максимально отстраняется как от собственного образа, так и от окружающего мира.

В 108‐й библиотеке Вечер памяти меня.