Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 89)

Но вот отдельно стоящие прямые цитаты из Всеволода Некрасова надо бы все-таки обозначать как цитаты – где-нибудь на страничке выходных данных. А то может выйти неловкость: постироничное цитирование легко принять за плагиат.

Андрей Сен-Сеньков. Каменный зародыш. М.; Екб.: Кабинетный ученый, 2023

Последняя книга в серии «InВерсия», выход которой прекращен – то ли окончательно, то ли до лучших времен. Для Андрея Сен-Сенькова характерно цикловое мышление. Нынешний сборник – серия обращений к «каменному зародышу», то есть к «дому-улитке» в Екатеринбурге: «я никогда не был в твоем городе / и это единственный повод приехать». Памятник конструктивизма вырван не просто из своей эпохи, но и из любого контекста: «ты просто домик / странный изогнутый домик / <…> ты похож на казино где специально нет окон / а на стенах никогда не вешают часы». Дом-улитка – символ нереализованных потенций принудительно свернутого (pun intended) конструктивизма; «дом-улитка» – тавтологическое словосочетание (потому что улитка, как мы помним с детства, носит на себе свой дом), но тавтологии Сен-Сенькову интересны, как и все небольшие сдвиги нормативности внутри языка: в значительной степени эти сдвиги образуют его поэтику.

Сен-Сеньков прослеживает грустную биографию дома («ты появился / чтобы быть детским садом», «в девяностые к тебе приходили несмешные клоуны»), но затем отталкивается от нее ради ассоциативного путешествия. Уже в пятом стихотворении дает о себе знать его врачебная профессия (специалист по УЗИ): «ко мне на работу часто приходят мертвые ты / они немного старше тебя / у них уже есть ручки-ножки / и сердце / которое больше не бьется»: так от дома-зародыша мы приходим к зародышу настоящему (а эпитет «каменный» заставляет вспомнить о литопедионах – кальцинированных, «окаменелых» зародышах, которые иногда образуются при внематочной беременности: трагический медицинский курьез, порой остающийся незамеченным на протяжении десятилетий). Дому / неродившемуся человеку придумывается биография, от предпочтений в живописи до вымышленных заболеваний и душевных страданий – все от той же не-до-конца оформленности:

все эти годы бог лез внутрь тебя каким-то нелепым человеком как мокрой чайной ложкой в сахарницу

К основному корпусу цикла как бы пристегнуты девять дополнительных стихотворений – «кирпичиков, вынутых из зародыша на память». На первый взгляд это кажется просто способом собрать новые вещи под одной обложкой; затем замечаешь, что с темой дома, так и не ставшего чем-то бо́льшим, мотивы этих стихотворений тоже перекликаются: например, стихотворение «День Лисы Патрикеевны в детском саду» напоминает об изначальном предназначении дома-улитки, а другие тексты вновь ясно говорят о материнстве и старости:

хорошо когда у мамы болезнь альцгеймера звонит через полчаса после предыдущего звонка и заново рассказывает о кленах которые сегодня видела

Книгу сопровождают хорошие иллюстрации Лели Собениной и эссе Руслана Комадея об этом «непредсказуемом», «всегда разном» доме: рассуждения о внутренней динамике здания здесь подкрепляются его фотографиями и архитектурным планом. В целом это вещь трогательная и непривычно по нынешним временам камерная – хотя Сен-Сеньков всегда был мастером такой камерности.

Никита Левитский. Слова рассеют тьму. Метажурнал + Издательский проект «Паразитка», 2023

Вышедшая только в электронном виде книга Никиты Левитского – опыт развертывания эпической по масштабу поэтики на довольно небольшом пространстве. Если книга Сен-Сенькова – попытка высвободить потенциал застывшей конструктивистской сдержанности, то Левитский, наоборот, сгущает в своих текстах нарративную избыточность, а крик высвобождать не надо, он прорывается сам:

ужас из моря мы тащим за собою черные водоросли и слизь        где мы сварились; что обжилось – не уйдет само; на унылом побережье        зрим бесцветный огонь купины а ночью лишь в компании мыслей, тупых и тяжких,                                    как костная боль        баюкающих и не дающих покоя               пылающих и бесцветных                      шершавых и скользких               ломких, сухие цветки шеи обреченные – они сбиваются в стаи, как волны, – ни голосов                                    ни имен под кроватями прячут гнезда шар вертится как пустой волчий череп пустыни плавильным одеялом укрытый

Долгие раскатистые периоды, барочные перечисления, экстатическая речь, политический гнев – когда думаешь об их прецедентах, прежде всего вспоминаются поэмы Аллена Гинзберга, такие как «Америка», «Сутра подсолнуха» и «Вопль» (в конце 2022‐го мне случилось слышать живое выступление Левитского, которое как раз и представляло собой один надрывный и бессловесный вопль, – впечатление было мощное). За разомкнутость конструкции отвечают эротические мотивы: «уника, мастурбирующей и нетленной я вижу тебя» – так начинается первый текст книги, безымянная поэма. Постепенно эротика включается в общее горение, становится незамалчиваемой нотой, как бы обнимает книгу, посередине которой находятся очень жесткие тексты. Окруженный мраком, Левитский говорит о «травмомахии мотыльков» (то есть находится рядом со светом, на который эти мотыльки летят); устами своей героини он поет гимны любви и экстазу – и обилие сюрреалистических образов не противоречит здесь связности. Где-то поэт говорит про сад, то есть воплощение упорядоченной природы, которое у Левитского еще и антропоморфно: «у сада есть твердые груди на тонком, как отраженье в воде, тростнике / сад почти слеп, но у него есть нежная кожа» – трудно не заподозрить, что речь здесь больше о человеке, чем о саде. Но в других местах стихи описывают джунгли – и, кажется, разрастаются как джунгли, в которых все перемешивается:

я слышу как среди тьмы кто-то смеется на ужасной пальме        я слышу как кто-то древесный вспоминает свои прошлые                                                  жизни        слышу как доносится из китайской комнаты что-то               похожее на скреб ногтей или когтей        как ворчат соседи – жалуются на франца кафку,               который смеется, пока пишет ночами                      «этот странный автопортрет» змея считает мои шаги        слюна оборачивается шелком в осколках наших любимых                                                  дней

У Спайка Миллигана есть мизантропическая сказка «Грустно-веселая история лысого льва», прекрасно переведенная Григорием Кружковым; там как раз описываются Джунгли, в которых в свою очередь есть Дебри, ну а у Дебрей «есть такое свойство: если что-нибудь в них теряется, найти это совершенно невозможно. Можно найти взамен что-нибудь другое, но не то, что пропало». Это свойство воспроизводится и в поэме Левитского – то, что находится взамен, всякий раз охотно принимается. В походе через тропический лес текста кое-что все-таки можно сохранить: составную нить своей речи. Даже если она много раз обмоталась вокруг стволов, ее хватит, чтобы пройти путь до конца. Аллен Гинзберг говорил о «единицах дыхания», на которые членятся его тексты, – у Левитского дыхания достаточно для очень затяжных перемещений. Лысый Лев в детской сказке Миллигана находит Бога – героиня поэмы Левитского тоже встречает какое-то хищное и жестокое божество, «ленивого живоданского зверя», которого в конце концов побеждает самой своей нежностью.

А затем благостное впечатление переворачивают следующие тексты книги. Равно вместительные, они решают не нарративную, а лирическую задачу. И вот в поэме «Авто портреты: я» находит выход гнев – обращенный, допустим, на покойного переводчика Михаила Яснова, «умудрившегося напрочь лишить интонации большой и пронзительный текст Блэза Сандрара», или на социальное устройство в целом, которое даже в умозрительном революционном перевороте сохраняет инертность: «И я вижу людей наконец охваченных единодушием: / Так чтут они предков, так похожи на них, будто сквозь кожу проступают татуировки / Преступники, полицейские и попы сошлись в нестерпимом презрении / Революционеры, менады и кроткие оседлали слонов ганга-рао / Гэбисты покидают университеты с портретом Варлама Шаламова / И всем им, словно рвотный позыв, так тяжко сдерживать зов пустить эту голову с лестницы». Или на газ «Норд-Оста», или на садизм военных преступлений, или на «вскормленного вами диктатора», или на «сезон сбора антрацита человеческих органов»; или на старость и смерть, или на необходимость трансгрессии в мире, который одними заголовками новостей уже давно перетрансгрессировал все, что можно; или на усталость от ужаса, потому что «много чего ужасного рождается из нежелания ужасаться». Интонация меняется, и становится ясно, что долгие единицы дыхания больше подходят для отчаяния, чем для нежности:

Ты просыпалась в холодном поту, понимая меня        Баржа, которая выплакала черный камень и бросила его                                           на полюс               Черный камень Норильск, черный камень весна,                      и мимоза прокалывает колено На Мадейре местные закусывали пиво рыбьими глазами               Ты родила меня почти всего и наконец выплакала                             холодную костяшку