Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 80)

Где бы ты ни был, внутри моей самой крошечной мысли ты в безопасности Это, в конце концов, и любовь к себе как целому – но об этом чуть позже.

Сунгатовская трактовка кажется мне более многообещающей и волнующей – хотя бы потому, что, несмотря на все флуктуации жанра, в романе принято отыскивать сюжет (та самая «инерция наслаждения»). «Вода и ответ» начинается с сообщения о катастрофе: «В один из дней язык взорвал себя вместе с моей жизнью. Но все же мне хотелось остаться в живых». То, что следует дальше, – хроника пересборки, поиска коммуникации между разлетевшимися при взрыве частями жизни и языка. Этот поиск далек от психологической авторефлексии, он принципиально направлен вовне, к адресату; как в «Евгении Онегине» есть переписка не синхронизировавшихся во времени влюбленных, так и здесь есть письма друг к другу «нейтральных агентов», которые всячески бегут от называния чувств (подписываясь «Не твой», «Всегда далекий от тебя»). Их объединяет, кажется, не любовь, а общий проект – и этот проект называется Maria System. По признанию Сусловой, Maria System возникла из осмысления сюжета Благовещения: «Как именно происходит возникновение знания у Марии?» Мария «Воды и ответа» – искусственный интеллект, который можно усыновить, который учится читать любовь и искать связи между «отдельными фактами», оставшимися после взрыва:

Я пригласила Марию лечь на атом, создав оболочку. Она просила соединений. Как заразить узнаванием то, что забыло? Марию усыновляет движение и качает ее на руках — страх формы становится отпечатком, для которого не находится места. Ключ пишет себя среди отдельных фактов — их секвенируют, чтобы найти ее сердце, оставшееся где-то внутри.

Непорочное зачатие лишено физиологичности. Но если «нейтральным агентам» явно мешает всякая физиология, то деятельность Марии постепенно возвращает ее в любовно-рабочий дискурс. В ставший уже привычным тезаурус книги (язык, активность, событие, форма, любовь) добавляются ее маркеры: сердце, горло, кровь, лимфа, семя, органы. Соответственно, меняется и работа «нейтральных агентов»: «солнце делится между мыслями, / и мы создаем для них новое сердце». Телесность усложняет работу – но остается неизбежным фактором ее совершения: «Формы уходят на сторону боли, оперируя телом как многомерным затмением. Так они остаются живы. И, вскрываясь ростом в глазу, затягивают нервную сеть с именем кризис».

Один из важных ключей в тексте – имя Лейбница: «Театр Лейбниц обернулся через машину на то, что называлось людьми». Лейбницевское учение о монадах, простейших и неделимых, но в то же время отличных одна от другой сущностях, в «Воде и ответе» выражается через метафору написания и чтения кода, чьи дискретные элементы в конце концов составляют целое, порождают действие. Монады у Лейбница обладают иерархией; в некотором смысле любовь есть высшая монада (поскольку «Бог есть любовь»). Если монады уподобить песчинкам, то в поисках любви необходимо просеять, буквально съесть весь песок:

Я спросила у животных, где искать тебя. Они ответили: «На дне песчинки».

Я шла и теряла следы, и ела песок, и обморок намотала на голову, как голод собственных глаз, чтобы не видеть, куда иду.

Бесконечно малые сущности, дробление былой целостности, с которым нужно что-то делать, – постоянный мотив книги: «мои глаза, / из которых миллионы детей тебя обнимают: / они столь малы, / что их нельзя отшвырнуть от себя», «Теперь я уже не могу остановить восстание миллионов частиц». Это дробление – попытка превратить физиологию в физику (древние греки представляли себе зрение как испускание тысяч лучей из глаз, а восстание частиц ассоциируется с безудержно размножающимися наноботами – «серой слизью» из научной фантастики). Между тем сквозной сюжет «Воды и ответа» – преодоление раздробленности: «Увидев систему, дай ей распасться» – но «Мы можем считать, / пока системы работают». Придуманная Евгенией Сусловой система Мария «хорошо освоила речь / и рождает формы элементарной связи, / чтобы затем оживить их» – и чем дальше, тем больше в текстах романа появляется прямой речи. С первого взгляда может показаться, что «Вода и ответ» – это роман из мира, где на вещи смотрят вообще по-другому, что это нечто вроде диссертации, благодаря которой можно создать мир будущей коммуникации. Но в основе этой коммуникации лежит старый принцип уважения, места для высказывания другого: «любить – это задавать пространство, в котором ситуации связи может быть дано место».

После всего сказанного финал романа может обескуражить. О Марии речи больше нет, но мы читаем:

Действие-крипта, им укажи на меня, чтобы себя я нашла, когда события заговорят. Став условием в автономии узнавания, я ухожу — вне переноса, вне скрытых систем, вне любви.

Кто это говорит: осознавшая себя как личность Мария – или один из «нейтральных агентов», которому Мария помогла вернуть свою целостность? Почему «вне любви», когда, казалось бы, вся книга была посвящена дороге к любви? Нужно ли понимать это так, что все описанные перипетии были только препятствиями на пути героини? Мне кажется, нет. Завершена программа, работа системы, стал целым микрокосм – и только в этом целостном качестве можно говорить о той любви, которая еще будет:

Из каждого сна выступает любовь неделимая, которую мы увидим издалека.

Александр Бараш. Чистая радость. М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии; Пальмира, 2022

«Чистая радость» – книга новых стихотворений Александра Бараша и избранных текстов из предыдущих его сборников. Можно было бы сказать, что она основана на «средиземноморской ноте» – мягком, но все время присутствующем ощущении пространства; припомнить Иегуду Амихая, которого Бараш много переводил, и, может быть, Кавафиса. Но пространство здесь важно в первую очередь потому, что вызывает к жизни более важную тему: осмысление памяти, ее нелинейность и сложность. Израильский пейзаж – константа, которая по-своему меняет понимание событий, пытающихся оставить на этом пейзаже свои отметины.

Поля дольменов. Перманентное повторение знака П — пре-историческая память неизвестно о чем. Все, что было потом, распалось, рассеялось. А этот перформанс мегалитических призраков — карточные домики из каменных блоков — пережил, переживает и, похоже, переживет преходящих потомков.

В то же время этот пейзаж можно, как при фотомонтаже, наложить на другое изображение: «Старый Город наслоился / на рощи Сокола и поля Аэропорта. / Под Дворцом Ирода подземная река Ходынка – / каменная труба в скале в Долине Иосафата». Такой эксперимент – отражение «перемешанной» памяти, которая часто нуждается в упорядочивании, но еще чаще – в наблюдении, как стихия, определяющая человека.

Вспоминать и думать о вспоминании – вот задача Александра Бараша в этих стихах, и в этом смысле можно сопоставить их с «Памяти памяти» Марии Степановой. Здесь есть много стихотворений-эссе, отличающихся от простых «зарисовок» личным отношением к их предмету: оно углубляет все увиденное, подверстывает его в словарь метафизических дефиниций («Облако эвкалипта повисло у балкона. / И ровно шумит кондиционер, сердце / квартиры. День разгорается, / как спор личного пространства / с безличным временем»). Переходя к событиям из собственной биографии, поэт задает вопрос: «Что это было?» Обращаясь к ушедшим любимым людям, он спрашивает: «Как я их помню?» – и, не претендуя на открытие универсалий, проговаривает что-то, вероятно болезненно знакомое многим, кто пережил потерю. Так «Как я помню?» превращается в «Как мы помним?»:

Когда я пытаюсь тебя вспомнить, ты превращаешься в меня — в мое отношение к тебе. Тебя почти нет. <…> Остался виртуальный образ на нетвердом диске в мозгу, там несколько папок с картинками и короткими видео, будто снятые на мобильный. Твоего лица чаще всего нет. Ты где-то совсем рядом, сбоку, за спиной… вокруг: