Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 79)
При том, что проблемы самой поэзии обозначены здесь раздражающе верно, а проблемы, которыми поэзия должна бы заниматься, показаны внятным намеком, проблематичным в сочетании с содержанием остается и сам метод книги как артефакта, играющего с физикой медиальности. Это своего рода дендизм раритетности и полиграфической отточенности, противостоящий, скажем, известной транслитовской серии «kraft». Но если воспринимать «артерии / …из слов» не как «одну из» поэтических книг, а как отдельно стоящий проект на стыке поэзии и визуального искусства, этот вопрос снимается.
Сергей Бирюков. Универсум. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2022
Если книга Заруцкого, при всей многоплановости ее содержания, – компактное высказывание, то «Универсум» Сергея Бирюкова, одного из старейших сегодня практиков и теоретиков поэтического авангарда, – увесистое свидетельство многолетней работы. В 400-страничном томе напечатаны избранные поэтические тексты, микродрамы и визуальные стихотворения Бирюкова (при этом комбинаторной поэзии, исследованию которой он посвятил несколько работ и антологий, в книге не так уж много).
Трактовка поэтики Бирюкова во многом зависит от того, как мы воспринимаем современный авангард в его связи с авангардом историческим. Что перед нами – вещь архивно-музейная или живая? Книга Бирюкова посвящена памяти Хлебникова, ей предпослан краткий манифест, в котором Бирюков присягает хлебниковскому «Слову как таковому», в ней есть раздел «Хлебниковиана», задействующий хлебниковские мотивы и приемы, цитирующий его тексты и описывающий иконографию:
В одном обширном тексте Бирюков идет «тропой Зангези» (по сути, пересказывая хлебниковскую сверхповесть), в другом («Революция.doc») отсылает к предсказаниям Председателя Земного шара. Но если к Хлебникову здесь отношение почтительно-интимное, то другие предшественники оказываются задействованы в стихийном неймдроппинге: Бирюков клянется именами («Василиск Божидар Алексей»), делает из них своего рода иконы игры в авангард:
Точно так же выскочат имена известных лингвистов XX века, ирландских писателей, философов-постструктуралистов («Делез / не туда полез / Лакан / лакал / Гватари / повтори-повтори-повтори / Бланшо / шо хорошо то хорошо» – тут, конечно, вспоминается не в пример более бодрая песенка Псоя Короленко «Припев два раза»). Если за этим жонглированием и видится какая-то сверхидея, то это не превращение имен в слова заумной речи, а выстраивание родословной авангарда (например, в стихотворении «Век перформанса» прочерчивается линия от Давида Бурлюка до Дэвида Боуи), в которой и у Бирюкова есть свое место. В рамках этого перечисления родственников мы видим и легкое пересмешничество, и почтительные оммажи – например, Елене Гуро.
Поэтому вполне естественно, что главной темой «Универсума» оказывается поэтология. В написанных регулярным стихом текстах Бирюкова мы встречаем пафос поэтического производства («филологическая соль / выпаривание слов из влаги / где результатом выйдет боль / взрывающая лист бумаги // эстетика всегда слепа / где бродит двойственность понятий / и рвется за стопой стопа / соединений и разъятий»), гимн «письму зодиакальному, / Письму небесному – зеркальному», признание, что «тайное мгновенье» вдохновения – это «почти что аутодафе». В другом тексте – заглавном, программном и верлибрическом – Бирюков ясно поясняет, что Универсум, который поэт постигает в плавании «на корабле времени», – это язык. Словно спохватываясь, он гасит пафос, сообщая в еще одном верлибре, что «доклад о поэзии / надо произносить / как доклад о поэзии / а совсем не доклад / о повышении яйценоскости / кур». То есть не просто импровизировать, но и поверять вербальные практики невербальными («пускайте пузыри / поэзии / отбивайте такт стопой»), и вносить хаос – например, нарочно опрокинуть графин с водой. Обращаясь к лингвистике, он иногда уравнивает ее с эротикой – скажем прямо, на грани неловкости: «эта листва просит настоящего / подумать так неизбежно / теловходитвтело / отверстияокруглостимягкоститвердости / зияниязаднийпереднийподъем / <…> боже это не релевантно! / так просит листва настоящего / пафоса страсти апофеоза / мысли-спермы».
Примерно в таких напряженных взаимоотношениях – пафоса и субверсии – и состоят у Бирюкова регулярный стих и свободный. Регулярность при этом не запрещает эксперимента, пусть и в рамках традиции: например, в цикл «Технология сонета» Бирюков включает совершенно «нормальные» сонеты – возможно, наследуя еще одному важному для него автору, Генриху Сапгиру. На другом конце экспериментального спектра находятся сериальные тексты: как удачные – например, «Каталог видов и разновидностей поэзии», в котором есть «поэзия трав и прав», «поэзия мичуринских плодов» и «поэзия краткого халатика медсестры (в реанимации)», – так и не столь вдохновляющие:
Большую книгу Бирюкова показательно сравнить с маленькой книгой Заруцкого: это позволяет ощутить и поколенческий, и концептуальный разлом в теле русского поэтического авангарда.
Евгения Суслова. Вода и ответ: роман в стихах. М.: Новое литературное обозрение, 2022
Роман в стихах сегодня – редкое явление: в последние полвека новые вещи в этом жанре или были подчеркнуто архаичны (произведения Алексея Бердникова, написанные коронами сонетов), или прямо отсылали к классике («Золотые ворота» Викрама Сета, «Гнедич» Марии Рыбаковой[17]). Евгения Суслова подходит и к жанру, и к архаике, и к классическим иллюзиям радикально – но не отказывается от них вовсе. Книга «Вода и ответ» далека и от традиционной просодии, и вообще от традиционной лироэпики, и ее можно рассмотреть в контексте размывания, диверсификации романного жанра.
Как мы знаем из теории литературы, роман – жанр принципиально неустойчивый, избегающий четкого определения. Как роман вполне может быть понята и коллекция отдельных текстов, образующих смысловую констелляцию. Далее, второе значение слова «роман» – любовные отношения, и эта родовая игра слов лежит в основе одного из сюжетных архетипов, к которому обращается и Евгения Суслова. Наконец, как справедливо отмечает в послесловии к книге Никита Сунгатов, называющий «Воду и ответ» книгой «о самых простых и сложных вещах, о любви и войне», сочетание «роман в стихах» сразу вызывает в памяти пушкинского «Евгения Онегина» – и в книге Евгении Сусловой мы встречаем отсылки к пушкинским текстам, в первую очередь к «Гавриилиаде», где вражда небес и преисподней выражена в любовном противостоянии, а женщина оказывается полем боя. «Фигура знания, развернутая в лицах Гавриила, Марии и некоего третьего», – пишет Суслова; этим третьим могут быть и Бог, и дьявол.
Как сообщает аннотация, книга Сусловой «отвечает пониманию поэзии как инструмента исследования рискованных – переходных – форм сознания, инструмента, требующего постоянного обновления». Но, в отличие от многих авангардистских проектов, цель «Воды и ответа» не создание поэтологии. Текст, постоянно обновляющийся и в то же время герметичный, не может не порождать различных трактовок. Симптоматично, что в книге есть и предисловие (Александры Сухаревой), и послесловие (Никиты Сунгатова), осмысляющие текст Сусловой совершенно по-разному. Для Сухаревой основу книги составляют «факты языковых событий», призванные иллюстрировать внутреннее тождество явлений различных рядов, различных порядков (подобно тому, как в одном из своих прозрений «Эрвин Шрёдингер сделал заявление о сродстве между молекулой человеческого гена, отчеканенной золотой монетой, пролежавшей сотни лет в земле, и вросшим в породу кристаллом»); практически лишенная «инерции поэтического наслаждения», эта книга – витгенштейновский акт, показывающий взаимоотношения абстракций: «Каждая строка из книги – первый и единственный шаг после перехода на эту ось языка, где силы становятся снова объектами натюрморта: „кто-то где-то как-то на что-то подействовал“».
Совсем иначе смотрит на «Воду и ответ» Сунгатов. Он сопоставляет сусловскую «техническую инструкцию» и СМД-методологию Георгия Щедровицкого и его последователей, ставящих на первое место деятельность, а не мышление (последствия популярности «щедровитянства» в российской власти мы, по мнению многих критиков, можем сейчас наблюдать в реальном времени). «Щедровицкий постулирует принцип методологического плюрализма: знание возникает путем снятия при столкновении множества разных „знаний“», – пишет Сунгатов; в этом легко увидеть характерное для позднесоветской идеологической рыхлости смягчение марксистской диалектики, откуда один шаг до постмодернистского эпистемологического цинизма, корыстно понятого Фейерабенда: «Все полезно, что в рот полезло». Суслова же, по Сунгатову, предлагает новое – и в то же время вечное – основание для «мыследеятельного единства»: это любовь, о которой говорили апостол Павел, Блаженный Августин и Бенедикт Спиноза; любовь как чистое и благотворное чувство; любовь как забота, в том числе забота материнская.