Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 82)

Слова Оксаны Васякиной, предваряющие сборник, – «Суркова не только продолжает традицию Хлебникова, она переприсваивает ее и делает современной», – это, конечно, очень щедрый аванс. Но аванс не без оснований: Суркова в самом деле кое-что берет у Хлебникова и делает ему сознательные оммажи. Например, в книге есть «Сверхповесть для М», состоящая, как и у Хлебникова, из плоскостей – то есть отдельных поэтических повестей, из которых складывается текст более высокого порядка. Здесь же мы можем видеть, как Суркова работает с футуристическим словотворчеством:

Взвечный волосяной хруст сливень — сахарный сок на засохших ресницах холма; и солнце озирается, и слезы… Я обращаюсь к холму: заговори, чтобы я тебя узнала. и молчит он, и не говорит, и слышится только: вры и рвы гла и мгла

Впрочем, на соседней странице встретится объявление «плюгавая лимита ищет работу», а в словотворчестве нет-нет да и проскочит постмодернистское подмигивание: «гли́цкая е́здра чахне́я уру́живает» – привет академику Щербе. Когда Суркова крошит и сращивает слова, припоминается сказанное ей по другому поводу: «потому что на моем языке / изувечить значит восславить» – а это уже привет Гронасу с его «между тем на нашем языке / забыть значит начать быть» (ломка слов означает их трансмутацию). Такие вкрапления принципиально взламывают стилистическое единство: мы имеем дело, так сказать, с поэтической многозадачностью. Другим способом взлома служит инкорпорирование в текст фотографий – на правах отдельных частей стихотворения.

Но еще знаменательнее мотивы книги. Вновь точное предисловие Васякиной: «Поэтика Сурковой – это поэтика торжества слизи и мягких тканей. Ее стихи – это стихи подлеска. Эти стихи сексуальны: они влажные, как мшистая расщелина между камнями, они темные и запутанные, словно ходы насекомых в почве». Здесь уместнее проводить параллели не с Хлебниковым, а с его последователем Хармсом: стихия воды, влаги для него была связана с сексуальностью. В книге Сурковой мы встречаем несколько повторяющихся водных/влажных/болотных мотивов, явно или неявно эротизированных. Это жаба («трехпалая жаба сидит в опрокинутой зелени / в выгнутой червленой перевязи / процветшая и противопроцветшая алычой»; «и снежинки / как зонтичные растения, / опускааясь на жабий йазык, становятся – / тмин, борщевик, водолюб»; можно вспомнить, что жабья слизь – афродизиак в нескольких традиционных культурах). Это человеческие жидкости и выделения – так или иначе связывающие человека со сферой чувственного, со всем ее двоемирием: «В смешении менструальной крови и спермы / есть нечто хтоническое: / действо приобретает ритуальный окрас»; «третьи молчали / и занимались сексом в пригоршне оливок / и везде-отовсюду жался их сок / густой, / как черное коровье масло»; «вчера я видела дождь в уголках глаз». Это погружение в водоемы – пресные и соленые, с их тиной и запахами:

я щурюсь и вижу: рыночная площадь среди четырех морей в первом море обитают русалки их вагины устроены как у дельфинов они выступают из хвоста открываясь между чешуек во втором море балагур, вооруженный мотыгой, постоянно переживает катастрофу в третьем море происходят: перманентная революция и хлипкая хлипкая оргия в результате которой женщины все время беременеют но никогда не вынашивают своих детей в четвертом море монетный двор тысячи лет а он не отчеканил ни гроша мерзость

Атмосфера книги Сурковой – сновидческая фантасмагория («Мы в клипе Björk» – характерное признание). Кошмар, в котором «мракота Ышла / зачемная, / мокнута!» и из которого невозможно выбраться, все же предпочтительнее, чем «идея родного дома», которая снаружи сна «давит / как бетонная плита» (отголосок этой идеи – в приложении к книге, документальной поэме о рехабе и его пациентах, методично перечисляющих, во сколько лет какие наркотики они попробовали). В логику сна встраиваются и сюрреалистические названия стихотворений, в духе Уоллеса Стивенса. Книга открывается программным стихотворением «Зимний сад»: «зимний сад полон белыми мышками / сад охраняет гигантский комар с глазами навыкате / и глазом на спине». Фантасмагории нужен соответствующий бестиарий: наравне с животными, будто позаимствованными у Фюсли, здесь водится, например, «тростиночка-твигги», а если животных и людей не хватает, их можно придумать:

Слоно́вики обладают десятью тысячами полов и рождаются не от себя, а от великой идеи (вам бы увидеть в ней благородную новизну, но ц-апля напомнит, что их смысл – халтура). Слоновики тождественны и днями нацеловывают друг друга.

Придумывание животных – детское занятие, и фантасмагория Сурковой – это фантасмагория, не расставшаяся с детством: одиноким фантазиям такого рода посвящен цикл «Ритуалы». С этим мотивом, наконец, связана и центральная вещь книги – заглавная поэма «Лазурь и злые духи», построенная как цепочка обращений говорящей к собственной душе. Душа становится здесь одинокой овечкой по имени Лазурь – и ей предстоит встретить «злых духов / и разные траблы», пройти через опасное пространство, которое Суркова будто специально выстраивает для такого путешествия, как гейм-дизайнер. И в этом ландшафте важно услышать: «Душа моя, / ты выше того, что с тобой происходит» – слова, которые преодолевают барьеры других слов, лексические маркеры разных эпох (как овечка во сне прыгает через забор).

В конечном итоге это самая важная мысль книги – и мысль утешительная. Слово «Лазурь» пусть не лазурным, но белым напечатано на черно-серой обложке. Как писала Хельга Ольшванг, «голубое это белое».

Алла Горбунова. Книга царства. М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии; Пальмира, 2023

Новая книга Аллы Горбуновой отчетливо разделяется на две части – стихи 2021 и 2022 годов. Читая первую часть в 2023‐м, заранее настраиваешься на то, что встретишь предчувствия катастрофы. Кажется даже – если отбросить установку на беспристрастный анализ, – что для поэзии Горбуновой, всегда интересовавшейся потусторонним (откуда приходит дар предвидения), такое предчувствие неизбежно. Начало книги действительно располагает к такому прочтению: «Книга царства» начинается с коротких, отстроенных вокруг одного образа текстов, которые напрашиваются на аллегорическую трактовку.

«кошка съела котят и не знает сама зачем / теперь ищет их, снова хочет любить, ласкать» – это можно прочитать, например, как аллегорию отношения родины к людям (в контексте известного предсмертного высказывания Блока). Но последующие стихотворения в таком прочтении разуверяют. В самом деле, материнство и детство в «Книге царства» – одни из основных мотивов, но Горбунову интересует в первую очередь их метафизика, их ощутимая связь с иномирием.

и листья внизу вслед за ним шелестят пластинкой как в детстве весь день за стеной: есаул есаул что ж ты бросил коня но в этой песне услышала я лишь одно: лес ау, лес ау

Лес как вход в иной мир – краеугольный фольклорный мотив; в лесу можно прожить (проспать) целую жизнь, и не только свою: так героиня прекрасного стихотворения «Как Марья спала» просыпается только затем, чтобы увидеть, как ее новорожденный младенец становится мальчиком, юношей, стариком. Горбунова работает с архетипическими образами мифологического сознания («Дерево – / это жужжащий пчелиный рой / что крутится как колесо со множеством спиц»), но подключает это сознание и к вполне современному пейзажу: едва ли не лучшее стихотворение в книге «Вечер в храме огня» описывает магическое состояние наблюдения за взаимопроникновением фонарного света и дождя.

каждый фонарь — маленький храм огня темной лавой течет стекло первого этажа за которым сдается в аренду первородная тьма гнезда света-дождя вокруг ламп у подъездов в них танцуют-гудят мелкодисперсные пчелы

Эпитет из лексикона физиков подводит к основанию этого волшебства – строгой и все же непостижимой математике, которая появляется в отчетливой реминисценции из финала «Рая» Данте:

множество радужных солнц

их бесконечное умноженье

геометрия солнц

о великое Солнце ОКТАХОР

ОООКТАААХОООооор

и великое Солнце ИКОСАКСЕННОН

ИИИКОООСАААКСЕЭЭЭННОООоооон

и великое Солнце АПЕЙРОГОН

АААПЕЭЭЭЙРОООГОООооонн

и в каждом из них распятый Господь Иисус

Имена великих Солнц не заумные заклинания, а геометрические термины: первые два – геометрические тела в пространстве, чья размерность превышает привычные нам три измерения, последнее – многоугольник с бесконечным чертом сторон. Видение же распятого Христа сближает стихотворение с одним из любимых текстов Горбуновой – «Утром» Леонида Аронзона. В «Книге царства» прямо названы тени светлых и легких поэтов – Аронзона и Василия Бородина, и Горбунова открыто обращается к звучанию и мотивам поэзии Бородина, когда пишет: