Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 75)

Новые книги основателей «нового эпоса» – два сборника Ровинского и недавно вышедший в тель-авивском «Бабеле» сборник Федора Сваровского – хороший повод поговорить о том, к чему «новый эпос» пришел, и напомнить, чем он был изначально. Этот термин, появившийся в 2008 году вместе с тройным сборником Сваровского/Ровинского/Шваба «Все сразу», заполнил очевидную лакуну – и показался критикам универсальным ключом к самым разным явлениям: действительно, в то время появлялось множество текстов нарративных, рассказывающих истории (от Андрея Родионова и Марии Степановой до Линор Горалик и Веры Полозковой), и общим местом была фраза «поэзия берет на себя функции прозы» (а проза, подразумевалось, пребывает в постыдном запустении). И часто за рамками дискуссии оставалась принципиальная установка «нового эпоса» на фрагментарность: этот эпос складывался из кусочков, его образовывали моменты, выхваченные из жизни героев – с именами-отчествами, которые ничего нам не говорят, со своими воспоминаниями, которые позволяют, дав волю фантазии, достраивать картину. Как Игорь Равилевич Сайфутдинов, герой стихотворения Сваровского, попал на Луну? Каких страшных дел в состоянии аффекта наворотил Алеша из стихотворения Ровинского?

Ровинский обнаруживает, что эта неполнота отлично увязывается не с героикой, а с частной жизнью, – и этот интерес к частной жизни роднит его с тихими европейскими поэтами, наследующими модернизму. В книге «27 вымышленных поэтов» это родство осознано как проблема: перед нами вроде бы попытка создать 27 индивидуальных поэтик, но разница между Мачеком Резницким и Хансом Дигельместером, Дариной Хорошкевич и Катинкой Гуннарсдоттир не так уж велика. Эти стихи всякий раз создают миниатюрный сюжет-зацепку, работают с бытовым – и с помощью недомолвок поднимают его до чего-то таинственного.

Улицы и пыль на улицах нежны сегодня к Ингеборге. В золотой квадриге прилетит возлюбленный, исполненный душевных разговоров наивозвышенных. Возможно, что сегодня Милый друг Рамирес, сколько сейфов ты открыл — рука не дрогнула ни разу. А я всегда стоял и сторожил лошадок наших и ни разу не подвел. Скажи, теперь, когда все кончено, — о чем ты вспоминаешь? 350 зеленых новых песо стоила гитара, и я увидел в первый раз, как твои руки дрогнули.

Природа книги «27 вымышленных поэтов» глубоко пародийная. Перед нами слепок с той поэзии, которой эта книга хочет притворяться, и слепок довольно безжалостный. Будучи антологизированными, такие стихи составляют гомогенную массу, географические различия, культурные особенности стираются, оставляя после себя рудименты деталей вроде географических названий.

И здесь мы видим, насколько контекст влияет на наше восприятие текстов. Если отрешиться от игры в 27 поэтов, то мы вновь получаем нечто индивидуальное и узнаваемое: «Эта книга – конечно, классический Ровинский: мастер чужой и другой речи, здесь возведенной в квадрат; автор построенного на умолчаниях, паузах и пропусках сюжета; поэт, который по-настоящему любит своих почти всегда нелепых, несильных, нецельных героев и транслирует читателю эту безоговорочную любовь», – пишет в послесловии к книге Василий Чепелев. Разделившись на 27 поэтов, Ровинский подчеркнул единство и в то же время уязвимость своего метода, а это требует серьезной смелости.

В таком случае книга «Сева не зомби», открывающая новую серию журнала Poetica, – это возвращение в цельное авторское тело. Упоминание зомби/незомби – повод сопоставить поэтику Ровинского с новыми литературными тенденциями: в предисловии Максим Дремов указывает на схожесть этих стихов с weird fiction, «странной литературой», темы которой причудливы и порой кажутся «взятыми с потолка» – как и имена персонажей. Несмотря на это, книга открывается разбитым на «главы», но совершенно связным лирическим текстом «Девяносто девятый год». «Расскажи что-то личное. / То есть не обязательно очень личное, / может быть, просто новости из / Америки, или чужое / стихотворение, прочитанное / перед сном». «Чужое стихотворение» может стать своим, личным: это вопрос не апроприации, а о переживании/проживании, тонкая грань между удивлением перед чужим и возведением его в типичное. Чтение книги «самого Ровинского» (а не вымышленных поэтов) заставляет искать авторскую позицию – и она обнаруживается в политизации фирменного фрагмента. «Зазвучала такая музыка, от которой / хотелось бежать» – это очень точное выражение современного момента, момента, наступившего 24 февраля 2022 года, и соседнее стихотворение только подчеркивает силу предчувствия:

жить будем все у тебя потому что у нас все равно война зи́рочки зи́рочки в небе они теперь каждая для себя также как весь наш вагон когда пассажиры неожиданно начинают двигаться как только до Мюнхена остается меньше чем полчаса

Виктор Кривулин. Ангел войны. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Это тематическое избранное: такие книги выходят нечасто, и в нынешних условиях этот небольшой сборник – важный и смелый жест. Один из важнейших авторов ленинградской «второй культуры», неподцензурной поэзии второй половины прошлого века, Виктор Кривулин (1944–2001) писал о войне много; о чувстве войны в его поэзии ясно говорится в послесловии вдовы поэта Ольги Кушлиной: «Виктор не с молоком матери даже, а с кровью, через пуповину, впитал знание о войне. Война была не за спиной и даже не рядом, каждая клетка хранила генетическую память». В еще одном послесловии Михаил Шейнкер пишет: «Эта книга и стихи, в нее включенные, не предотвратят и не остановят войну, но позволят заглянуть ей в лицо, разоблачить ее и ей противостоять»; хочется надеяться. В книгу вошли стихи, написанные с 1967 по 2000 год; как раз в 1999‐м и 2000‐м Кривулин пишет «Стихи юбилейного года», самые жесткие свои тексты. Вполне пророческое, например, – о военном опыте как якобы необходимой вещи для писателя:

или вижу в страшном сне — старший лейтенант спецназа потрудившийся в чечне мучится: Не строит фраза Мысль не ходит по струне

Тема войны меняет наполнение: в 1967‐м это память о блокаде, но уже в 1968‐м – стыд после вторжения в Чехословакию, а в 1980‐е и 1990‐е – мучительное знание об Афганистане и Чечне (стоит упомянуть здесь два сборника другого поэта, близкого для Кривулина, – «Рядом с Чечней» и «Нестройное многоголосие» Сергея Стратановского – в последней книге многие стихи посвящены войне с Украиной, начавшейся в 2014 году). Упомянуты здесь и Югославия, и Украина, и «какой-то путин». Но еще один мотив, может быть основной, – война будущая, неизбежная, с общими для всех войн страданием, растерянностью, эвакуацией, разрушениями, смертью: «мы – свидетели бегства, / и смертные наши тела / меньше наших расширенных глаз». Постоянство этого мотива заставляет читать стихи 1990‐х как сверхактуальные – даже если война в них прямо не упомянута:

и стали русские слова как тополя зимой черней земли в отвалах рва во рту у тьмы самой меж ними слякотно гулять их зябко повторять дорогой от метро домой сквозь синтаксис хромой

Так получается, что по этой книге можно проследить поэтическую эволюцию Кривулина. Книга открывается стихотворением 1971 года – с характерными для этого периода сложными синтаксическими конструкциями, торжественными инверсиями:

Выживет слабый. И ангел Златые Власы в бомбоубежище спустится, сладостный свет источая, в час, когда челюсти дней на запястье смыкая, остановились часы. Выживет спящий под лампочкой желтой едва, забранной проволкой – черным намордником страха. Явится ангел ему, и от крыльев прозрачного взмаха он задрожит, как трава. Выживет смертный, ознобом души пробужден. Голым увидит себя, на бетонных распластанным плитах. Ангел склонится над ним, и восходят в орбитах две одиноких планеты, слезами налитых; в каждой – воскресший, в их темной воде отражен.

Несомненна гуманистическая программа этого стихотворения, в претексте которого – Алик Ривин («Вот придет война большая, / Заберемся мы в подвал»); но апология слабого и смертного в соседних стихотворениях идет еще дальше: «Мне камня жальче в случае войны. / <…> Застыть от ужаса – вот назначенье вещи, / Окаменеть навеки – мертвый чист». Люди в войне «виновны сами» – и уже в 1970‐е в стихах Кривулина можно расслышать ноты того убийственного, гневного сарказма, что заполнит стихи последних лет: «Бункер, метро или щель – / прекрасен, прекрасен уготованный дом!» (1972). Ну а перелом поэтики – выраженный на уровне графики в отказе от прописных букв и конвенциональной пунктуации – происходит в начале 1980‐х. Это время войны в Афганистане, время, в котором уже чувствуется потенция будущей «тоски по имперскому раю» и нового культа смерти – процитируем стихотворение, в котором пунктуация обычная, а вот прописные собрались в макабрический лозунг:

сотрясается душа. излучина, изгиб жизни – вот за поворотом