Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 74)

предсмертный драйв хлебали горькую на помойке и в чьем-то гараже семь бывших прекрасных бывших страстных бывших стройных нежных работоспособных блестки радости блестки смерти game over

Каждый раздел книги завершается многочастной и многоперсонажной поэмой: герои и героини этих поэм куда-то движутся, но далеко не уходят; они ищут себя и умирают – их существование само по себе добавляет подробностей густонаселенному пространству книги. Словом, это восхитительная книга с редкой для русской поэзии интонацией – что-то отдаленно похожее можно найти разве что у Линор Горалик (к ее известному стихотворению «Вся столица сияла, сияла да толковала…» Анашевич отсылает в одном из текстов книги) и Сергея Уханова, а в качестве зарубежной параллели можно назвать клаустрофобический, невротический мир Эугениуша Ткачишина-Дыцкого.

Юрий Смирнов. Астра. М.: ИД «Городец», 2021

«Астра» – вторая книга украинского поэта Юрия Смирнова, выпущенная импринтом «Вездец»: первой была вышедшая в 2020‐м «Вселенная неформат» – ее проиллюстрировал Олег Пащенко, новую – Мария Кустовская aka Дана Сидерос. «Астра», в которую вошли стихи 2019–2020 годов, логически продолжает предыдущую книгу: Смирнов – мастер балладного монолога и нарратива, и здесь мы снова сталкиваемся в первую очередь с историями – рассказанными умело и захватывающе, так, что захватывает и самого говорящего. Точная рифма будто бы приходится к слову, разбиение строк соответствует членению фраз, современность накрепко монтируется с древностью, реальность – с «Игрой престолов». Рифмы выстраивают ассоциативный ряд, напоминающий о рэпе:

Я с детства знаю этот широкий жгут Для перетягивания артерий. Какой-то псих сеет страх, И вот уже в кровь поступает дейтерий, И ты водородная бомба, Ты один из драконов Дейнерис, Ты трусливая шавка, Ты мертвый мрак, И анамнезис твой шепчет — Заткнись и беги, Дуррак.

На четвертом месяце с начала боевых действий в Украине многие стихи поневоле воспринимаешь как пророчества – тем более, что здесь есть тексты о будущем (например, о научном эксперименте по воскрешению, поставленном в 2024 году). Читая: «Дом обвалился в двенадцать сорок», «За вагонным кладбищем пострелять пленных», «Я захожу в навсегда пустой ресторан / И растворяюсь в гибели» или «Так из прошлого смерть скалится / В наше будущее бессмертие», моментально возвращаешься из стихов в ту реальность, которая наступила 24 февраля, – хотя, разумеется, после этой страшной даты появилось множество украинских стихотворений, которые прямо говорят о происходящем. Стихи Смирнова – часто о столкновении с жестокостью, но и о готовности что-то ей противопоставить, хотя бы и спокойствие («Это был лучший день. / День, / Когда наш район / Посрамил чертов ад»). Но еще чаще, на уровне константы, здесь происходит столкновение с чудесным или, точнее, с мистическим. Достоверности этим историям придает, например, обращение к собственному детскому опыту («Пещера Лейхтвейса», «Подземный флот», «Сказка травы») – и не только детскому:

Как закончился этот облом, Всемирный локдаун, Мы с котом моим, Нежнейшим котом моим, Покинули даунтаун И махнули в байдарочный тур По Ахерону и Лете. И это было лучшее «Как я провел лето» На этом свете.

Краткость строк (будто бы уравнивающая у Смирнова рифмованный стих и белый) противопоставлена инклюзивности образного ряда: «Черепаха София все стерпит, / И любовь, и надежду, и веру. / Плоский шар опоясал герпес, / И не спится последнему кхмеру, / Красному, / Как новогодний шарик» – мотив болезни благоволит таким завихрениям, любовное приключение – тоже. «А как же секс – вы спросите / И будете в своем праве»: секс здесь есть, и он подчиняется все той же щедрой поэтике перечисления.

Инклюзивность эта вполне программная, захватывающая в первую очередь прошедшее – потому что у всякой истории есть конец, в том числе у истории, как говорит Алексиевич, «красного человека»:

А потом будет тише. Будут лыжи зимой и арест летом. Будет радость и слезы на смерть тирана. Будет космос и акваланги на дне океана, Мандарины на Новый год, Телевизор, В нем сельский час и приморский юмор. И кровоток почти мертвый. Грустный. Из-под единственного На десять лет костюма Снова полезет еврей, украинец, русский.

Этот текст сентиментален, но далек от ресентиментной ностальгии по советскому прошлому – потому что осознает его финальность. «А за рекою умирает крик / Радости / Заброшенного гола»: советская зацикленность на смерти, воспринимаемая в детстве особым образом – страх и анестезия в одном ощущении, – всегда оттеняет «Но и хорошее было». Этому хорошему – «мороженое, газировка с сиропом» – в стихотворении «Набат» посвящено гораздо меньше строк, чем песне «Бухенвальдский набат». «Черт, мы все время пели песни о смерти. / О насильственной смерти. / О расстрелах, / О крематориях, / И даже невинное / „Пеплом несмелым подернулись угли костра…“ / Заставляло наши детские души страдать». О концлагерях тут много; «Знаю, я задолбал текстами про концлагерь», – шутит Смирнов в начале одного из стихотворений, – но концлагерь оказывается локусом снятия всякой сентиментальности, поверяет эффектность как принцип. У истории может не быть хорошего конца, как показывает центральный, наверное, текст книги, «Гамлет» – о том, как в немецком концлагере ставят Шекспира силами заключенных.

После их уводила на берег зондеркоманда. Мы обязаны были смотреть На то, как они мимо нас проплывают. Вода в ручье, прежде холодная и питьевая, Навсегда стала горячей и красной. Впрочем, это я сгущаю для ясности. Уже вечером мы набирали ее для чая. <…> Хотел бы я написать, Что тут Фортинбрас подоспел, Что мы повели на расстрел Наших тюремщиков-театралов, Что «Гамлет» наш завершился правильно, Что мы увидели завтрашний Утренний свет. Но – нет.

А может и быть – книга заканчивается совсем в другой тональности: «И зима навсегда. / И весна неизбежна. / И лето, как скорая, скоро».

Арсений Ровинский. 27 вымышленных поэтов в переводах автора. Екб.; М.: Кабинетный ученый, 2021. Арсений Ровинский. Сева не зомби. М.: Poetica, 2022