Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 73)

Евгений Арабкин. Участие в темноте. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2021

Бывают книги, в которых с первого стихотворения чувствуешь что-то родственное, – и здесь приходится держать себя в руках, чтобы не увлечься аберрациями. Книга Евгения Арабкина как раз из таких. В ней есть катастрофизм, поначалу неявный, отложенный, угрожающий, равно утопичный и дистопичный («Сгустимся братья / На солидарной равнине / Во вращающуюся каплю / Горячего вещества // Нас не потеряет / Никакая чья-то память / Никакой анализ / Нас не сможет разъять»); ближе к концу книги – планетарный:

В ночь когда обезлюдело солнце Во фляге дырявой еще оставалась лужица земли Высоко заплыли корабли в этот раз Сухие голоса колоколов по чашам разлитые Испаряются им навстречу

В самой по себе поэтической эсхатологии нет особого фокуса; важно, какими средствами она подается. Тут опять нужно вспомнить новый эпос: поэзия Арабкина тяготеет к фрагменту, собрание этих фрагментов производит гул, который постоянно обнаруживает легкую, тревожную несогласованность – при том, что в книге можно обнаружить единство метода. Примета этого метода – перекличка разделенных и стремящихся вновь «сгуститься» вещей, звучащая иногда на уровне тонкой игры слов: здесь Арабкин работает на одной волне с поэтами чуть младше – Денисом Ларионовым, Ниной Ставрогиной, Андреем Черкасовым. Еще одна примета – изящные отсылки к геологии и астрономии («Давай видеться говорит Антарес астроному»), к поэтической и прозаической классике: «Никогда ничей а все же современник», «Выталкивает пар / Голоса извоз / На холоде подобрался / И высказал / Не услышал / А прочел по запаху / Леденцы слов / И карамель». Последняя аллюзия на знаменитый эпизод с оттаявшими словами из «Гаргантюа и Пантагрюэля», кроме прочего, – признание фрагментарности как метода. В одном из текстов Арабкин явно переписывает «Утро» Леонида Аронзона, показывая (воспользуемся названием книги Стефана Красовицкого) катастрофу в раю:

Скомканных лиц красочная перестрелка Священной весны продразверстка Царя штурм горы Мальва и мак с остальными В цене отступают как падают

Но, несмотря на все достоинства, эти «фрагментарные» стихи кажутся фоном для вещей более когерентных – и самых удачных в сборнике, ясно развивающих некую единую мысль или моделирующих диалог. Примечательно, что два таких стихотворения – о биологии и ее взаимосвязи с текстом. Вот одно из них:

В свернутом виде ствола В лесу одиночество На каждый лист претендуют хотя бы двое Не тропинка – походка ведет В душном мареве Уплотнения гнезд корневых Тесная летная школа В листах одиночество

А еще одно открывает этот сборник:

Он ему говорит Из книг будут делать деревья Попомни А он ему отвечает Каждой книги беру по два экземпляра Потому что С первого раза Понять ничего невозможно Он ему говорит Все ветви заселят живыми Так дальше от мертвых А он ему отвечает Каждую смерть про себя повторяю иначе Потому что Очень боюсь совпадений И деревенею всегда На последней странице

А на последней странице мы как раз встречаем завершение той локальной (в пределах Солнечной системы) космографии, которая прощалась с нами на протяжении всей книги: здесь-то и описано «участие в темноте». Книга, таким образом, закольцовывается – и мы смотрим на нее как на концептуальное высказывание с несколькими лейтмотивами. Эти лейтмотивы – смерть, разлучение, одиночество, но разговор продолжается вопреки им, в том числе самой идеей участия: от эротической вовлеченности до физической неизбежности наблюдателя.

Александр Анашевич. Неприметный боох. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2021

Среди сабреддитов, на которые я подписан, есть r/Miniworlds и r/AccidentalGreenhouses: здесь можно увидеть рукотворные и сотворенные природой микромиры – крошечные экосистемы в брошенных банках или расщепленных пнях, елочных шарах или закоулках детских конструкторов. Новая книга Александра Анашевича напоминает такой мир – сложный, но принципиально замкнутый и обозримый. У этого мира есть свой «неприметный боох», который не управляет им, а прячется – видимо, на правах наблюдателя, верифицирующего все, что происходит.

вот дикие загорелые мальчики идут через брод ныряют в водовороте пантелей раздевается при всем народе черные блохи живут на пьянице и уроде и все движется в солнечном хороводе пантелей старики мотоциклы мальчики и стаи блох а за деревьями над холмом с радугой над головой стоит неприметный боох

Для обитателей – или, вернее, обитательниц, потому что бóльшая часть книги Анашевича написана «от женского лица», – этого мира встреча с неприметным боохом может быть откровением, объясняющим течение жизни в замкнутом мире:

раньше читала только по-русски рисовала окружности плоскости теперь увидела бооха слишком близко много цветов увидела будто у памятника стою у подножия обелиска оказывается чтобы быть счастливой никуда ходить не надо все рядом все под рукой и любовь и золото и наряды

Это синкретический мир, в котором действуют «церковные и цирковые»: такое сочетание наводит на мысль о юродстве – и среди многочисленных женских персонажей книги есть Марина и Анна, немного напоминающие сорокинскую кликушу ААА: «марине до прогулки была валерьянка / марине был пустырник / марине была холодная белая мокрая тряпка / марине была анна в тоске самоубийства / воображаемый друг андрогин и тиранка», – пишет Анашевич и дальше цитирует почти дословно знаменитое ахматовское стихотворение. Такой прием искаженной/дополненной цитации у Анашевича называется «курсив немой» – вкраплениями в книгу становятся обширные цитаты из Слуцкого, Вознесенского («плачет девушка у банкоматов»), а то и певицы Глюкозы. В результате экосистема становится похожей на сорочье гнездо, куда приносят все новые находки «старикистарухи», причем старух гораздо больше, чем стариков, – это могут быть отставные порноактрисы или насельницы русских коммунальных трущоб, уверяющие, что за ними следит «живой еще избранник». Близкий к рэпу стих Анашевича оказывается удивительно подходящим для разговора о старости – с ее тоской по прошлому, табуированными эротическими желаниями, вниманием к смерти:

потрепанные пенсионерки сегодня зажигали как умели бес времени бес фальши бес мужчин кричали плакали звенели слоями словно торт наполеон седые волосы морщины такой смешной аттракцион глумилась над богами над друзьями артрит ишемическая болезнь варикозное расширение вен кагор домашняя выпечка силиконовый член старухи шли по району топлесс неглиже высохшие груди