Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 77)

Тот пойди меня достань. Плоть последних коммуналок Сыть и несыть глоток алых Пыль на гипсовых панелях Ворс фланели без крахмала Подтянувшись на гантелях Вынул ножик из пенала Нас таких осталось мало Бойся нас рожденный днем Мы в дугу тебя согнем.

Где-то там, в этом крошеве, привязанном больше ко времени, чем к пространству, – корни, опора, из которой растет самостояние «я» – при том, что к «я» как к предмету поэзии Кудрявцев подходит с осторожностью. «Я» отстраняется от неизбежного зла – но фиксирует его – ритмом заговора, словно пытаясь приладить себя обратно к истории:

награди меня бог глаукомы белком напои забродившим твоим молоком мы не в фокусе чтобы и не целиком как ромашка с оторванным лепестком не мелком восковым угольком войсковым расковырянным в кровь языком

Предыдущий поэтический сборник Кудрявцева называется «Гражданская лирика». В новой книге гражданственность можно понять и как лавирование между причастностью/непричастностью, как постоянную работу некоего этического счетчика Гейгера. «опухшие колени и ладони, лежащие поверх чужих решений – нам это только кажется, поймите, нет разницы в градациях стыда, нет никаких пятидесяти оттенков, одним гнильем воняет покрывало прошедших лет, тоской военных сборов, кому из нас не повезло, что дóжил, пусть станет тем, кто это пережил». Собирание артефактов языка, свидетельствование о возможностях русской поэтической речи – это при таком раскладе параллельная задача. Но на самом деле она главная.

Евгений Никитин. Скобки. М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии; Пальмира, 2022

В карьере Евгения Никитина было несколько этапов: сначала – достаточно гладкие стихи постакмеистической выучки, затем – сатирические верлибры о быте литературной тусовки и трагикомических случаях из жизни автора. Параллельно Никитин стал прозаиком – его роман в рассказах «Про папу» как бы продолжал второй поэтический этап, перед нами были обаятельные и скорее грустные, чем веселые истории неприкаянного героя-аутсайдера с пестрой биографией (при том, что автор этих историй обладает солидной литературной репутацией, в частности как основатель «Метажурнала», одной из самых живых виртуальных поэтических площадок). В никитинских прозаических текстах есть изрядная доля преувеличения и вымысла, но в их основе – зерно реального абсурда. Поэтическая книга «Скобки» пересобирает все эти ипостаси. Возвращается регулярный стих, просодией и горечью напоминающий то о Георгии Иванове, а то о Виталии Пуханове. Остаются комментарии к литературному процессу – превращающиеся в нынешней обстановке в трагиироническую литанию по канувшей в Лету Касталии:

Нас было мало на челне. Мы никого не напрягали: слова и числа сопрягали, качаясь на своей волне. Когда настал голодный год, мы горсточкой сложили лапки и, словно в лодке Дж. Клапки, в них провезли последний мед.

Проза приучила Никитина к автобиографизму – и в «Скобках» автобиографический герой раскрывается с редкой, даже болезненной откровенностью. Здесь много признаний («просто я недолюбил, вот и не помог», «Ничьи ладонь и лоб я не умел обжечь, / от холода укрыть, от смерти уберечь»). Книга начинается таким стихотворением:

Мне дочь не скажет слова «папа». Она не может говорить. Встает за ручку в два этапа. Протяжным криком просит пить. Жена скучает, словно птица, на табуретке у окна. И мне нельзя остановиться, запить или сойти с ума.

Можно сказать, что перед нами книга о жизни-разочаровании, пусть Никитин и пишет: «На мне облез, как старые обои, / весь этот слой – / без разочарования, без боли, / само собой». Из этого разочарования, впрочем, извлекаются нетривиальные уроки – например, об умении оставлять финал открытым, смиряться с его мучительностью, тягомотностью:

Дом снесли, а мы еще стоим. Я смотрю спокойно на отца и не знаю, что мне делать с ним. Все проговорили до конца. Боли нет, досада – может быть. Точку бы поставить и уйти. Выпить разве – я умею пить. Вот недавний пост – его прочти. Нет веранды этой, кухни нет, но отец все думает, не спит, видит на веранде силуэт, слышит, как на кухне пол скрипит.

Порой кажется, что срыв близок («Кто был последним Плантагенетом, / как говорится, Анжу-хуежу – / я не обязан, я не об этом. / Если и знаю, я не скажу»), – но до срыва Никитин никогда не доводит, сохраняя его возможность в порядке саспенса. Никитин ценит это эмоциональное напряжение – специально посвящая ему «киношное» стихотворение о Дэвиде Линче и Монике Беллуччи: «Трещат и ноют провода / от неосознанной тревоги. / Она уже идет сюда, / она почти что на пороге»: обратим внимание на стертость рифм, которая в «Скобках» возведена в прием. Если уж говорить об элементах хоррора, то в книге появляется эффектный хоррор-образ, кажется вполне оригинальный: «страшный белый сад, / висящий в пустоте», все, что остается пилоту космического корабля вместо Земли. Впору во всем сомневаться, защищаться вынужденным обэриутством («И я смеюсь: я тоже Кот, / я разодрал себе живот, / я был и папой, и женой, / и глупой круглою луной, / и приносил своим птенцам / червя, которым был я сам»); впору, наконец, самоустраниться из текста, оставив свой след – свой образ, напоминающий Кота Шрёдингера: «Я здесь был, но верится с трудом».

Анна Родионова. Климат. СПб.: Порядок слов, 2022

Это первая книга стихов Анны Родионовой, лауреатки Премии Аркадия Драгомощенко за 2020 год. Родионова – одна из подчеркнуто «сложных» поэтов младшего поколения; несмотря на ассоциацию с именем Драгомощенко, правильнее было бы сопоставить ее тексты с практикой Михаила Еремина, задействующей специальную лексику из множества областей знания – и прививающей к этой научно-поэтической работе этический компонент. Но если стихи Еремина герметичны (на протяжении нескольких десятилетий он не отступает от формы восьмистишия, в котором спрессовывается большой объем информации), то стихи Родионовой разомкнуты – это видно и на уровне графики (внутристиховые пробелы, отказ от строфической организации), и на уровне синтаксиса, часто «разорванного», пунктирного – хотя позволяющего делать выводы о сюжете стихотворения, о его действующих лицах.

Корень живого сегмента, взрывом, связкой воды выделен из подстанций валюты в слюну, в скорость оплаты сбитым с глотка гуттации в производство. Па́ндо сложено к пластикам почвы клоном земли, на колонию газа спускается холм из днк животных формой их неба: чтобы вырасти друг на друга – скажи.

Как часто бывает и у Еремина, отправной точкой служит факт, позволяющий развернуть далеко уходящее размышление: здесь это – существование в штате Юта древнейшей клональной колонии тополя; литосфера, биосфера и ноосфера здесь лежат пластами, клонами друг друга, равно подобны и их жизненные соки, сопоставляемые с экономикой, обменом (здесь читатель может вспомнить теорию недавно умершего Джеймса Лавлока о Земле-суперорганизме, «Циклонопедию» Резы Негарестани или рассказ Конан Дойла «Когда Земля вскрикнула»).

В предисловиях Екатерины Захаркив и Антона Тальского о книге Родионовой сказано много точного – и оба автора стараются связать поэтику Родионовой, выстраивающую разветвленный и, следовательно, мультиответственный подход к восприятию, сбережению и выдаче информации, с «текущим моментом», наступившим после 24 февраля 2022 года: поэзии в этой реальности отводится роль среды «глубинного… темного отклика», пусть выражение мышления в ней и «все время смещается по виртуальному полю языка». Но экологическое прочтение большинства текстов книги гораздо явственнее политического – на что, конечно, указывает и ее название. Экологически заряженные образы («море на эксплуатации», «вода – это планета, текущая безразлично»), слова из биологического лексикона пронизывают книгу; в строках назойливо мелькает слово «пластик»; на некоторых страницах мы сталкиваемся с мини-экосистемами – коллажами из текста и сгенерированных изображений природы. Все это, вероятно, должно напоминать, что экология есть политика будущего.

Больше нет веса: