Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 71)

Это важнейшее поэтическое событие: полное собрание выдающегося поэта, чья манера, мгновенно узнаваемая, сформировалась еще на рубеже 1950–1960‐х. Форма, которой Михаил Еремин придерживается шесть десятилетий, – это всегда восьмистишие: в нем спрессовано сложное высказывание, в чьем синтаксисе дан ключ к его разворачиванию. Стихи Еремина напоминают снимки пересеченной местности. Скобки, риторические вопросы, ветвящиеся, иногда от одного слова, цепочки ассоциаций. Задающие некую этическую программу инфинитивные конструкции. Тонкая – на уровне звукописи, отдельных букв – игра слов. «Бо г/р» – речь и о Боге, и о боре. В первой строке другого стихотворения осенний лес напоминает гобелены – в последней строке возникнет слово «гибелен». В строках «А скромной зелени бордюра неуемной белизной / Не залили ли лилии» повторенный пять раз слог «ли» создает, в самом деле, ощущение перехлестывания. Эти стихи, взыскуя медленного чтения, остаются распевными: недаром Еремин проставляет в них ударения.

И, конечно, самая отмечаемая особенность поэзии Еремина – ее лексическое разнообразие, даже эклектичность. В послесловии к «Стихотворениям» Юлия Валиева констатирует: «Поэзия М. Еремина требует от читателя интеллектуальной концентрации. Отсылками к Библии, античной философии, живописи Возрождения, трудам Карла Линнея; реминисценциями к метафизической поэзии XVII в., Шекспиру, Пушкину, русскому футуризму, англо-американскому имажизму, акмеизму, переводам Пастернака создается поэтическое пространство, в котором сохраняется изначально заданный ритм». Все перечисленные отсылки свернуты в одном восьмистишии – и такую же «развертку» можно проделать практически с большинством ереминских стихотворений. Это действительно стихи, которые стоит читать со словарем (Александр Житенев не случайно дал своей статье о Еремине – очень полезной для тех, кто хочет разобраться в ереминском словоупотреблении, – подзаголовок «Поэтика словаря»). У загадок Еремина есть отгадки – но, чтобы приблизиться к смыслу его стихов, попытаться ответить на выдвинутые в них вопросы, нужно не лениться проверить, что такое «кобь» или «мяндовый», «жеода» или «гравитропизм», «коаксиальность» и «реотаксис». Нужно вникнуть в авторское значение, которое Еремин вкладывает в изобретенные им глаголы – «российствовать», «диджействовать», «одиночествовать», а то и «тиртействовать» (от имени древнегреческого хромого поэта Тиртея) или «циркумцеллионствовать» (от названия радикальной христианской секты поздней Античности). Стоит оценить, как на расширение его словаря влияет время: Еремин улавливает в новом слове важное значение, для которого раньше слов не было. «Похоже, что в геноме всякой твари / Имеет место риск. Не столь же венчурно / Возникновение живого на земле, / Как сотворение по образу-подобию?»: слово «венчурный», пришедшее из делового жаргона, прекрасно подходит для гипотезы о сотворении мира как огромной рискованной инвестиции.

Олег Юрьев замечал, что из всех поэтов «филологической школы» Еремин – единственный «филологический по сути» поэт, «пристально наблюдающий вращение жерновов родного языка»[16]. Но филологичность – не только в словаре, не меньше значит умение считывать многочисленные аллюзии – это может быть Библия или строки Пушкина (иногда Еремин в порядке пояснения дает эпиграф перед стихотворением или ссылку на источник после него), а может быть история древнего искусства:

Не то ваятель Лаграветтской правенеры (Преображенье божества в богиню.) Задолго до паросских плеч и бедер, Плененный прелестями соплеменниц, Не разгадал, что не была бы, Когда б не выдворенье из Эдема, Столь дивна женщина любовью Ее, тем более ее?

Или история современности. В свое время я пробовал разобрать стихотворение «Цепкую проволоку…», где появляется «козлоногий кустарь», наполняющий бокалы красным вином. Понимание пришло, только когда коллега указал мне на дату написания: 1985 год, начало горбачевской антиалкогольной кампании и длящаяся война в Афганистане. Вот и связь виноградной лозы с колючей проволокой.

Притом, как пишет в предисловии к книге Сергей Завьялов, в «циклопическом, беспрецедентном для русской поэзии словаре Михаила Еремина… отсутствует одно слово, обогнавшее в русском языке по частотности все остальные. Это слово Я». Еремин за десятилетия до очень многих роняет в поэтическую почву семена бессубъектности, о которой так много писали в последние годы. Плоды этих семян – многочисленные точки зрения, ракурсы, с которых можно смотреть на мир; безгласное «я» оказывается ростком интереса, каким-то прозрачным стеблем, отличным от «равнодушной природы» – от «лона заводи», которое «с холодным блеском / Удваивает что брюшко ничтожной водомерки, / Что Водолея звездный лик»). В случае Еремина в основе этого отказа от «я» – интерес к преображению мира, готовность к учтивости, восхищению, страданию за него, интерпретации происходящего с ним:

Сакральные куртины, рощи и дубравы В долгу у ревностных адептов За истовое почитание И в страхе, что за промедленье в исполненье мольб, Того гляди, сведут под корень Нетерпеливые поклонники. Товарный древостой Зависит от лесопромышленников. Но где-то, говорят, живется вольно самосеву.

Под этим стихотворением есть краткое пояснение (что-то вроде эпиграфа наоборот) – «ЛК РФ. 2.15; 1.16, 19»: отсылки, очевидно, к статьям Лесного кодекса, регламентирующего пользование лесами. Бытие леса и гибель леса – сквозные мотивы ереминской поэзии. Многие его тексты об этом – как бы комментарии к одиночному впечатлению, максимальное его укрупнение:

Войти под кров древесных крон (Фитоценоз На третий день Творения?), как в храм, Понеже лесом осязаемо движение И видимо кипрейным гарям И вейниковым вырубкам, И не у всякого дыхания, Но у растений — Не сказано ли? – пренатальный опыт смерти.

Как недавно сформулировала Анна Родионова, «поэзия этична, потому что отзывчива». У ереминской эстетики вглядывания, барочного связывания наблюдаемого мира со всем неповерхностным универсумом знаний может быть несколько этических (в смысле скорее этоса, чем этики) последствий. Вот два стихотворения 2003 и 2016 годов:

Не в некотором ли краю, Где живокость в комоде морит моль, А сахаромицеты Живят в деже опару, Ничтожиться, Покорность переняв От вытеребленного льна? Крамольность — От конопляных волн?

То есть – не стоит ли в том мире, где все идет по-заведенному, но в этой заведенности – и гибель, и созидание, оставаться максимально пассивным, ведь некие смыслы и качества в тебя все равно будут вчитаны культурой?

Проведать о коварной силе, заключенной в настуране, И высвободить оную. Прознать, что в роговой обманке некогда, Невесть зачем, упрятано зеленое бутылочное Стекло, и выплавить. Прозреть в каррарской или, скажем, коелгинской глыбе Чело поэта, торс героя, выворотность балерины, И (фермуар, бучарда, вдохновение) создать.

А здесь, напротив, речь о творении. Это стихотворение, перечисляющее минералы, отсылает, судя по всему, к словам, приписываемым Микеланджело и Родену («Беру камень и отсекаю все лишнее»), – но утверждает не создание прекрасного, а сам принцип высвобождения потенциала из материи (настуран – это ураносодержащий минерал, и понятно, какую силу из него можно получить). Стихи Еремина создают разные возможности, ставя вопрос: как вести себя по отношению к миру?

Книга завершается избранными переводами Еремина – которые резонируют с его поэзией: Т. С. Элиот – медитативным тоном, Харт Крейн – темами, Мухаммад Икбал – масштабом сравнений («Наш мир земной – он наших чувств и ощущений плод: / Он есть пока мы бодрствуем, уснем – он пропадет. // Я взгляд перевожу с земли на небо, вновь на землю – / В тот миг вычерчивает циркуль взгляда небосвод»), а Хушхаль-хан Хаттак – морализмом, который в собственных стихах Еремина лишь едва уловим. Переводы блистательные.

Богдан Агрис. Паутина повилика. М.: Русский Гулливер, 2021

Существует довольно невнятное понятие «поздний дебют» – так говорят об авторах, начавших писать или публиковаться уже в зрелом возрасте. В предисловии к книге Богдана Агриса Валерий Шубинский так и указывает: «Этот поэт должен был дебютировать одновременно с Игорем Булатовским, Андреем Поляковым, Марией Степановой, Полиной Барсковой – а дебютировал четверть века спустя вместе с теми, кто на четверть века моложе». В случае Агриса можно было бы дополнительно проблематизировать это понятие: его стихи – «поздние» для той «метафизической» волны, которая возникла в 1990‐е и звучала тише большинства других. Но они совпадают с вектором работы поколения молодых авторов, которых критики порой называют неоконсерваторами – на том основании, что социальная повестка в их текстах почти не играет роли и они ориентируются на классическую просодию. Это, как часто бывает в критике, упрощение, ведущее к поляризации, – но нельзя сказать, что с обратной стороны нет встречного движения: теоретические тексты Агриса в журнале «Кварта» (который он основал вместе с Шубинским) и полемические посты в его фейсбуке как бы сами ложатся в сценарий конфликта. Агрис объявляет о неисчерпанности модернистской программы и резко выключает типовую советскую поэзию из эйдоса поэзии вообще – на антропологических, скажем так, основаниях.