Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 70)

10 Когда Ильич в больших снегах… 11 Стучался в ресторан «Узбекистан»… 12 И высоко над ним плыл Пастернак… 13 Поддержки он моей – хоть треснет! – не получит…

Если согласиться на время чтения книги с этим антологическим произволом, «Неполное собрание строчек» обретает новое качество. Возможно, оно-то и замышлялось как главное. Извлеченные из своих текстов, превращенные в моностихи, отдельные строки обращают на себя внимание, сверкают нежданным светом. «Кому слышна булавки боль…» (Державин), «Стремится перейти в прохладнейший предел…» (Муравьев), «Животворящая душа пустых карманов…» (Богданович) и даже «Человечество, прости!..» (Мерзляков). Впору вспомнить моностих-афоризм Яна Сатуновского: «Главное иметь нахальство знать что это стихи». Верле, иссекая афоризмы из поэтических тел прошлого, предлагает нам другое нахальство: забыть, что были какие-то другие стихи.

Александра Цибуля. Колесо обозрения. СПб.: Jaromír Hladík press, 2021

Критики, писавшие об Александре Цибуле, подчеркивали принципиальную ее установку на визуальность и созерцательность: так, Лада Чижова говорила о том, что лирический голос поэтессы – «это сам процесс смотрения», Кирилл Корчагин писал, что Цибуля «исследует, как могут существовать образы в лишенном людей мире», а Екатерина Перченкова отмечала, что главной характеристикой поэзии Цибули можно назвать бесстрастность. В «Колесе обозрения» – первом сборнике поэтессы за семь лет – интонация, на первый взгляд, тоже бесстрастна, даже анемична: «Дал родовое имя, чтобы применить как функцию. / Башни вырезаны из светящегося вещества / и наложены на трагический фон. / Край облака обратился в ледник: / но не шли к леднику, / находясь в обстоятельствах сломанной речи / и опоздания». Дальше, однако, сказано: «Пронзительно больно возник просвет, / как жаберная щель китовой акулы».

Боль – один из лейтмотивов «Колеса обозрения» («N. ненавидит тело себя, которое / плачет или болит», «Возможно, кто-то хочет, чтобы было больно, и я действительно / испытываю боль»). С другой стороны, еще один важный мотив – заживление, успокоение. Единственное в книге стихотворение, открыто опирающееся на рифму, называется «Все заживает»: «заживают морские глубины / заживают пытливые ламантины // заживает битая арматура / заживает высокая температура» – в общем-то, это заклинание в духе «у кошки боли, у собаки боли», и обращено оно как раз к людям, другим людям: «заживают все друзья / в маленьких кружочках». Кажется, об этих же друзьях – неважно здесь, насколько реальных, – первое стихотворение книги:

Голова поболит и перестанет. Ребята разойдутся по домам. Синяки станут зеленые, потом желтые. Потом из этой туманности выйдут новые люди: менее уязвимые. Вообще неубиваемые.

Поэзия Александры Цибули интересна тем, что она делает как раз вещи одновременно хрупкие и «неубиваемые», играя с открытыми картами («Я больше не думаю, что поэзия должна быть непрозрачной, / она должна быть строгой и доверительной»). В мире этой книги, конечно, есть люди – вопрос в том, как они есть. Именно люди должны кататься на колесе обозрения, но само это колесо – традиционный призрачный, хонтологический образ, и не случайно в стихотворении Цибули с его высоты видно как раз не людей, а «тихих животных». Кого видно, решает избирательность оптики: тихое и напряженное внимание здесь достается «тому, кого ты любишь», говорящим деталям, выплывающим из тумана, – и, в конце концов, дорогим умершим. Ближе к последним страницам книги в тумане начинает брезжить трагически-отрешенный сюжет:

Когда муха садится на лицо любимого существа, которое уже не способно отогнать ее, и нахально ходит по лицу бесстыжими лапками, а ты, ты, обездвижен, ты боишься нарушить течение церемонии, в которой и так не слишком много величия, ты не можешь спасти ее даже теперь, после всего; скоро ты придерживаешь в машине и гладишь рукой гроб, недоумевая, как этот предмет мог когда-либо внушать тебе страх, ты понимаешь, что это и есть самые последние прикосновения, которые с тобой останутся.

Онемение и боль, заживление и память («незаживающая рана», как в мотивно родственном стихотворении сказал «чужим» словом Владимир Гандельсман) в этой книге связаны одним туманом – который, возможно, состоит из рассеявшихся астральных тел тех, кого с нами уже нет. Об этом в финале книги, опять-таки, сказано открытым текстом:

Просто ночь, с белыми стволами деревьев, которая нас склоняет к исчезновению, и самое близкое существо переходит в ряды невидимых «через прозрачность», как в видеомонтаже. – Милый призрак, что в этих случаях делают? – Измождают тело, отупляют ум.

В начале «Колеса обозрения» люди «выходили из туманности», в конце происходит обратное. Бесстрастность в книге Цибули, таким образом, мнимая. Скорее стоит думать о деликатности разговора с призраками (с призрачной атмосферой). О балансировании между этой деликатностью и собственной болью говорящей.

Дмитрий Озерский. Суп. СПб.: Имидж Принт, 2021

В эту книгу Дмитрия Озерского вошли тексты разных лет, исполняемые коллективом «ОРК и КО» (в него входят участники «АукцЫона» и еще двое музыкантов – Николай Бичан и Олег Шарр). Как сказано в предуведомлении «дорогим друзьям, добрым покупателям», сборник «Суп» – прежде всего «некоторая театральная программка, предназначение которой: во-первых – быть скромной помощницей в деле повышения разборчивости далеко не всегда внятно произносимых в трудных концертных условиях текстов, и во-вторых – давать замечательную и чудесную возможность произносить эти тексты самостоятельно, вслух, в спокойных домашних условиях, для себя, для своих друзей, родственников, знакомых, а при желании – и для совершенно незнакомых Вам посторонних людей». На этом пародийный канцелярит заканчивается – и начинается совсем другая музыка.

Два неизбежных эффекта при чтении книги Дмитрия Озерского – сопоставление его текстов с обэриутской традицией, из которой они с отчетливостью вырастают, и сам собой встраивающийся в чтение музыкальный фон: Озерский – автор текстов «АукцЫона», и его стихи в голове начинают звучать голосом Леонида Федорова. Некоторые из этих стихотворений впрямь относятся к федоровским жемчужинам – например, «Пропал» или совершенно выдающиеся «Мотыльки», открывающие одноименный альбом Федорова и Владимира Волкова (2014):

Был год. Мы были мотыльки. Некровожадны и легки Плели из времени-реки Напевы и мотивы. В то время времени река Была не толще ручейка, И доносилось с маяка: «Мы скоро встретимся, пока, На Луне, В той стране, где все мы живы…»

Оба эффекта нельзя назвать недостатками. Напротив, работа Озерского на музыкальном, на синтаксическом уровне подчеркивает классичность обэриутского/постобэриутского письма. Какой-нибудь оборот – «Пожарников нестройный хор», или «В нем не горит моя звезда, / Не плещет лебедь вдоль пруда, / И разноцветные огни / У дна не ведают возни» – и повеет корневой, пушкинской и лермонтовской мелодикой. Преломленная Хармсом, Введенским, в меньшей степени Заболоцким, эта мелодика полетела под другим углом, связывая сугубо частные вещи, обломки и обрывки, со все тем же романтическим ощущением великого противостояния: познающего человека – непонятной, ноуменальной природе. Озерский это прекрасно чувствует.

Луна упала на песок И раскололась, и кусок, Подобный трапу корабля, Лежит на солнце, шутки для. И я подумал о Луне: Как много странного во мне! Вот я один, стою в тоске, С Луной, лежащей на песке, И в то же время надо мной Луна и Солнце! Шар земной!

Разумеется, и стихи Озерского, и его ритмическая проза работают без музыки – «самостоятельно, вслух». Тем не менее «Суп» не хочет расставаться с игровым ощущением Gesamtkunstwerk’а. Книгу невозможно представить без иллюстраций Артура Молева, сочетающих коллаж с графикой. В графическом «супе» здесь плавают обрывки документов, утративших значение: талонов на водку и чай, больничных выписок, театральных билетов. Статус привлекательной «театральной программки» – списка номеров, в котором есть место репризам и выходам на бис, – этому набору соответствует.

Михаил Еремин. Стихотворения. М.: Новое литературное обозрение, 2021