Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 112)
Евгений Стрелков. Сигналы: Стихи 2019–2020. Нижний Новгород: Дирижабль, 2021
В предыдущей книге Евгения Стрелкова «Лоции» есть важный для меня цикл «Троицкий», посвященный известному нижегородскому ученому-радиоастроному. В детстве я завороженно пересматривал фильм Павла Клушанцева «Луна», где показана и работа Троицкого – в том числе создание «искусственной Луны», черного диска. Радиоволны, отраженные от его поверхности, сравнивались с радиоволнами, отраженными от настоящей Луны. Радиоастрономия может использоваться и для поиска сигналов внеземных цивилизаций – и об этом в цикле «Троицкий» поют пирующие астрономы: «Мы возьмем сито помельче / – ажурное сито из оцинкованной жести. / Мы возьмем пыль погуще / – звездную пыль из волос Кассиопеи. / Мы просеем густую пыль в мелком ажурном сите. / Мы найдем зерно инопланетного разума!»
Реприза этих стихов есть и в новой книге:
Сейчас плохое время для приема сигналов. В марте 2020 года прекратил работу проект SETI@home, в котором компьютеры сотен тысяч энтузиастов, образуя подобие коллективного искусственного разума, анализировали уловленные радиотелескопами сигналы. А в декабре рухнула антенна телескопа в Аресибо, грандиозного и символического прибора, напоминающего пустую тарелку: в нее так и не положили пищи богов. То же случилось с полигоном радиоастрономов над Волгой: «И где он, и где полигон? / Атлантида, навсегда нырнувшая в Волгу-Лету. / Как брошенное гнездо / ржавеет пустая ажурная чаша. / А вдруг прямо сейчас депеша / из окрестности Тау-Кита? / А тут – пустота».
Несмотря на это, название новой книги Стрелкова кажется мне жестом надежды.
Все сигналы, которые может уловить телескоп, – из прошлого. Для Стрелкова исключительно важно сохранение памяти – поэтической памяти – о науке прошлого и связывание ее с наукой настоящего. Неудивительно поэтому, что эту книгу открывают стихи о русском агрономе-пионере Андрее Болотове (ему будет посвящено здесь еще несколько текстов).
Разностопный стих, сегодня чаще ассоциируемый с раешником, Стрелкову удается вернуть к торжественности, привив к нему пафос XVIII века – в том его изводе, который в современной поэзии, о XVIII столетии вспоминающей редко, ни у кого, кроме Стрелкова, не встречается. Речь идет о рационализме, о благодарной уверенности в неслучайности и вымеренности всего в мире. Это ощущение можно уловить, например, в стихотворении «Мысль», которое следует за идеей Алексея Хомякова о человеческом разуме, устроенном в согласии со «всесущим разумом». К Хомякову в этой книге восходит несколько стихотворений-стилизаций. Впрочем, чуткий мозг, работающий со знаковыми системами, может счесть сигналами не только старые стихотворения, но и все что угодно: фотохронику солнечного затмения 1887 года, погодные предзнаменования, полет птиц, амплитуду колебаний крыл насекомых. Собственно, амплитуда – важное для нас слово. Полюса-ориентиры, к которым тяготеет – по крайней мере, в этой книге – поэзия Стрелкова, заданы, с одной стороны, ломоносовской традицией научных стихов, с другой – дерзкой «естественной мыслью» Хлебникова и Заболоцкого.
Пейзаж, рисуемый назывными или нераспространенными предложениями, в этой книге временами напоминает инвентарь, которому проводится смотр; взгляд в сторону – инструменты оживают, как щипцы для орехов в стихотворении Лира/Маршака, обрастают собственными эпитетами («Майский стих крылат / и ветренен. / Облакат / и тенен»). Обычно, впрочем, инструменты разложены строго – но строгость искупается прихотливостью их самих; их фонетической прецизией. После долгой подготовки произвести нечто моментальное – подход, который роднит поэта Стрелкова с его героями, учеными прошлого, например с изобретателем радио Поповым: он выведен в этой книге в роли фотографа. Одно из «пейзажных» стихотворений очень характерно называется: «Наблюдение»; здесь много любовных наблюдений – особенно над миром реки, ее видами и звуками, кораблями и бакенами.
Не следует, впрочем, думать, что перед нами благодушная книга – безоговорочный панегирик «доброму зерну науки» и технологиям со вкраплениями «пейзажной лирики». У науки и технологий – и у той же фотографии – есть обратная сторона. Под фотографическим негативом можно увидеть «фоторентген мощей», будто бы просвеченный радиацией в Сарове, где производили ядерное оружие. Стоит упомянуть, что эти стихи («РДС-Бездна») – своего рода экспликация к визуальной работе, инсталляции Стрелкова «Третья идея». Если точнее, стихи составляют с инсталляцией одно целое. В своем тексте на Colta.ru Стрелков пояснял: «…семь лайтбоксов, воспроизводящих деисусный чин иконостаса. Но только фигуры апостолов, архангелов, Иоанна Предтечи и Богоматери словно пронизаны рентгеном, так что видны ключицы, ребра, тазовые кости, суставы, черепа… Центральный лайтбокс сохраняет овалы и ромбы так называемой славы Спасителя, но фигуры Христа нет. А под этим центральным лайтбоксом на экране в замедленном темпе воспроизводится кинохроника испытания первой советской водородной бомбы. <…> В моем сознании это больше о том, что преграда, разделяющая сакральное и профанное, добро и зло (а ведь иконостас в церкви – это преграда, граница), истончилась до полупрозрачности, а водородная бомба как чудовищный рентген-аппарат просветила саму человечность».
Так красота науки неотделима от ужаса, который может быть наукой порожден; нужно ли говорить, что взрыв ужаса порождает мощнейший сигнал, рябь от которого воспринимается еще долго? Взаимосвязь добра и зла в науке необязательно показывать в большом масштабе: микромир (к которому относится и деление атомов) подходит для этого как нельзя лучше. «Смертельная научная игра / Bот ключ к познанию источника мутаций, / деления ядра», – пишет Стрелков в посвящении радиационному генетику, который созерцает опыты над обреченными плодовыми мухами.
Так известный в физике эффект наблюдателя (вооруженного определенной оптикой) влияет на сам объект наблюдения. Но точно так же мутации происходят не в мушиных, а в человеческих организмах – что возвращает нас к тревожной идее фигуры Наблюдателя, которого упорно отвергает наука. Так или иначе, сигналы, приходящие извне, невероятно сложны для дешифровки. Может быть, поэзия, смотрящая на науку и фильтрующая вместе с ней космические шумы, способна обеспечить стохастический резонанс, который помог бы эти сигналы усилить и распознать. Поэт – тот инструмент, который, если ненадолго оторвать от него взгляд, начинает вести себя непредсказуемым образом.
In memoriam
Памяти Алексея Колчева
Утром 16 мая не стало Алексея Колчева; он умер в Рязани, в больнице; последняя написанная им строка – фейсбучный статус «В реанимации»; увы, все оказалось хуже, чем можно было надеяться. Страшно это осознавать, но смерть в больнице, где к тяжелобольному человеку «просто никто не подходил»[74], – событие из того мира, который Колчев видел и описал.
Мир его стихов совершенно трагический – и трагедия заявляет о себе не через пафос, а через констатацию. Колчев позволял себе иронию, но сплав иронии с трагизмом в конечном счете поднимал его поэзию – всегда соотнесенную с этикой. В одном из недавних циклов[75] Колчев превращает в стихи рязанскую криминальную хронику – получаются поэтические микросюжеты, продолжающие традицию Холина, но работающие с реальным – на расстоянии одного клика – материалом; амбивалентность этического решения: воспользоваться сообщением о бытовой трагедии, но превратить его в поэзию. Контекстуализовать в бессмертие? Думается, Колчев не одобрил бы громких слов, да они и не подходят к его задаче. Задача же эта даже не в том, чтобы обратить внимание, принудить к созерцанию чего-то неприглядного; такая задача предполагает дидактизм автора и фигуру воображаемого читателя; она скорее в том, чтобы вынести de profundis на поверхность отчаянную ноту; необязательно, что ее кто-то услышит, но Колчев делал это так, что мы слушали.
Верлибр о несчастном мире – но в этом несчастном мире оставались и богатые рифмы. Колчев их находил.