Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 111)

если тебе станет скучно достанешь и будешь гладить как кошку — как-никак моя плоть гордо сказала она

Это трогательное самопожертвование в порядке вещей во вселенной Генниса. Здесь люди, неспособные ответить на мандельштамовский вопрос «Дано мне тело – что мне делать с ним?», но в то же время сопротивляющиеся коллективизации этого тела («Только Кроткер барахтался / сопротивляясь натиску сплочения»), почти автоматически совершают странные вещи: ритуалы, кажущиеся дикими только сторонним наблюдателям. Казалось бы, это сближает Генниса с «новыми эпиками» – такими, как Леонид Шваб и Арсений Ровинский, – но Геннис, начавший свой путь гораздо раньше, принципиально занят более плотным, основательным письмом. Может быть, здесь лучше работает сравнение с Федором Сваровским, которому законченная история интереснее фрагмента (тем более, что в одном стихотворении Бунтий и Бунтия оказываются роботами, чьи половые органы одновременно служат частями огнестрельного оружия). Истории, которые рассказывает Геннис, могут принадлежать к одному большому нарративу (как, собственно, стихи о Кроткере и Клюфф) – но в силу того, что они вариативны, порой противоречат одна другой и ни одна из них не приоритетна, у каждой из них возникает самостоятельная ценность. Это чувствуется в самой организации нынешнего избранного: на месте многих выбранных автором стихов могли бы находиться другие, не менее интересные. Нет нужды угадывать внутреннюю мотивацию автора при выборе того или иного текста: практически все читанные мной стихи Генниса репрезентативны; про любое, если случайно его услышать, можно сразу сказать: «Это Геннис» – что, конечно, признак состоявшегося и замечательного поэта. Если его имя не сразу возникает в голове при дежурном разговоре о современной поэзии, причиной тому, по-моему, только характер материала, с которым работает Геннис. Охотников до этого материала немного.

Большой плюс, впрочем, в том, что геннисовский взгляд на мир – при всем его сюрреализме как бы «более реальный», чем взгляд условно-обывательский, – позволяет осмыслить самые разные процессы, в том числе и политические. Временами стихи Генниса обнаруживают привязку к узнаваемой истории. Когда персонаж Коля Люберц, до самозабвения любящий Родину и готовый «облить себя бензином и поджечь / и пылающим факелом ворваться / в колонну ее ненавистников», начинает страстно жевать голенище своего солдатского сапога, «чтобы напитаться еще более яростной любовью / бессильный ее обнять / ощутить прикосновения / ее отзывчивых пальцев», мы не удивляемся, обнаружив под стихотворением дату – 2014 год. Этот акт любви – вполне в духе нынешних текстов Владимира Сорокина, еще одного «жестокого таланта», чей художественный метод по воле истории вновь приобрел политическую актуальность. Другое дело, что у Генниса политический комментарий – не самоцель, а одно из завихрений, одна из намеченных и сразу оборванных траекторий.

Геннисовские стихи последних лет ознаменованы возвращением к «я» – как правило, к наблюдателю сюрреалистических сцен, а не к активному их участнику. Это «я» может быть не манифестировано в тексте, но оно явно чувствуется. В отличие от историй о Кроткере и Клюфф описание подобной сцены предполагает фигуру того, кто тихо стоит в сторонке и смотрит:

мужчины сидят на стульях вдоль стены и ждут своей очереди крайний левый передает сложенную бумажку сидящему справа тот своему соседу и так далее последний теряется вдали на противоположном конце коридора через некоторое время бумажка преодолев путь обратно возвращается к первому он ее расправляет хочет прочитать что там написано но испугавшись комкает и глотает мужчины ожидавшие продолжения набрасываются на него валят на пол кто-то коленом придавливает его шею кто-то пытается разомкнуть сжатые зубы и вырвать проглоченное

Невключенность говорящего-наблюдателя в вакханалию – еще один признак того, что целостность мира невозможна. Странное взаимодействие говорящего с теми людьми, которые принадлежат к его интимному кругу (вот он жует птичьи перья, которые протянула ему «она»; вот он вынимает из отца черные стебли и ставит их в вазу), не способствует преодолению его обособленности. Неожиданным выходом из этой ситуации оказывается любовь – примерно как люди в фильмах про конец света обнимаются и держатся за руки накануне кометного удара или столкновения с планетой Меланхолия. Инстинкт сострадания возвращается и в метафизическом смысле (который тоже возвращается) совпадает с инстинктом самосохранения. Растаявший холодок милосердия вновь меняет агрегатное состояние. «Исчезает линия горизонта / куда-то проваливаются холмы / размываются домики / растекаются зеленые пятна рощ» – так в недавнем стихотворении Генниса «наступает будущее». И вот порыв говорящего, запротоколированный так же бесстрастно, как все остальное:

я опустился на колени спиной к ней и расставил руки чтобы ее защитить <…> я повернулся и повалил ее на землю ее лицо оставалось нетронутым пока нас жалили и терзали передовые отряды

Ясное дело, что спастись никому не удастся, – но, может быть, это движение, противоположное почти всему, что мы читаем в книге Генниса, зачтется при следующем, более счастливом перерождении.

Зайцы как феноменологи

Илья Дик. Песни зайцев. Bookmate, 2020

Может показаться, что мы видели все эти фокусы. «Песни зайцев» – разнообразная книга, испытавшая на себе разные продуктивные влияния. Пожалуй, главное из них – концептуалистское. В надвигающемся на нас мире вновь ценится тотальный язык, даром что обволакивающий, а не бьющий сразу в лицо, – и для деконструкции здесь раздолье. Потренировавшись на проблематизации письма («Не первое и не последнее» – отметим самоиронию), Илья Дик переходит к проблематизации речи. Среди его политических комментариев – пародии на ТВ-агитки, слегка завуалированные, остраненные «экзотическим» контекстом и переиначенными цитатами, в манере «новых эпиков» («Что нужно настоящему воину? / Стаканчик какао / Слагать стихи о смерти / и / телевидение: // Искорка лука в стакане гвоздей: // Мы / делаем / новости») – и вещи вполне прозрачные: «Напомним: ранее уже предпринимались попытки / вырастить хлеб на телеканале „Культура“, / однако колосья превратились / в слизистое говно». Стертость готовых форм компенсируется не только вольностью изложения, но и самим пафосом задачи – например, рассказать сказку о будущем:

И дети, трепетом объяты, кричат: Дедуля, нихуя ты свободен был махать глаголом и по бульварам бегать голым

«Был» – и пока еще есть. Во всем, что делает Илья Дик, есть капля той «новой искренности», которая не отменяет предыдущих литературных конвенций, а игнорирует их – на том основании, что пришел новый человек и впервые говорит свое. Кто-то в такой ситуации оказывается неосознанным эпигоном, кто-то ориентируется на местности, пытаясь угадать траекторию, выводящую к новизне, и наконец нападает на нужную ноту. Илья Дик как раз из числа последних.

Удивляет двойное дно лучших его стихотворений, причем второе дно как бы зеркально: оттолкнувшись от возможных интертекстов, мы возвращаемся к первой, будто бы поверхностной интерпретации, которая на поверку больше говорит нашему сердцу. Скажем, разворачивание фантастического мира из бытовой детали в стихотворении «Вафли», отсылающее то ли к «Джуманджи», то ли к компьютерной игре, то ли к сказке братьев Гримм о горшочке с кашей, прочитывается гораздо полнее и благодарнее через призму воспоминания о стихийном детском фантазировании – индивидуальном у каждого читателя, но все же имеющем много общих черт у всех.

Титульные зайцы могут вызвать бог весть какие ассоциации – как мы знаем, «философия зайца» не пустая насмешка, а тема для серьезной конференции, – но как ласковое обращение (например, к тем же детям) работают куда лучше. Обращение к многочисленным поэтическим приемам выдает мастерство – но и восторг оттого, что «это работает». От простой перестановки ударения («Вскрытие замков»), как от копеечной свечи, загорается сюрреалистическая работа; из желания сочинить скороговорку рождается упоение задачей:

Если решила шить – можешь вышить мышей Вышить и вшей на плешивых боках мышей Можно вышить и вшей, сидящих на шее мышей Можно вышить немало смешных вещей; Можно вышить пустую тарелку щей Или семечки в семь этажей Ну, а если не хочешь – тогда не шей.

Есть разные термины для позиции, в которой оказался Илья Дик и многие другие авторы: позиции, когда вещи делаются одновременно с серьезным и несерьезным лицом. Постирония, метамодернизм – наименование не так уж важно: важно принципиальное понимание, что игра – это серьезное дело и что от этого она не перестает быть увлекательной, дурашливой, разнузданной игрой:

у томы ромб сорвался с головы у ромы оторвался тромб, увы.

Благодаря такому пониманию, сочетанию литературной умудренности с искренним заявлением своего приоритета на каждое новое открытие этим стихам доступен большой спектр эмоциональных регистров. В том числе нежность («Музыка, когда ты отец» и лучшее стихотворение книги – «Это так»), превосходящая постиронию, прорастающая по ту ее сторону.

Мое мнение об этой книге совпадает с последним словом ее последнего стихотворения[73].