Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 109)
Петр Разумов. Люди восточного берега. СПб.: MRP, ООО «Скифия-принт», 2017
Стихи Петра Разумова преобразились. Читатель, знакомый с предыдущими книгами Разумова, обратит внимание на то, как изменилась степень герметичности в его стихах. Представим себе некие несимметрично расположенные столбы, столбики, покрытые темной тканью, – опираясь на них, стихотворение движется, но время от времени скрывается за ними. Так у Разумова в «Ловушке» и «Управлении телом» работали рифма и ритм, принципиально нерегулярные, продолжающие Елену Шварц. (В книге «Коллеж де Франс мне снится по ночам» они работали по-другому, она вообще резко отличается от прочих, и говорить здесь о ней мы не станем.) Этих столбов больше нет: стихотворение передвигается без них, подобное шаровой молнии, которая ведет себя непредсказуемо. Цитирую один из любимых текстов – «Энциклопедию экстремальных ситуаций» Анатолия Гостюшина: «Она может оставить после себя дырку в двери, а может лишь запах озона».
Первые тексты, с которыми столкнется читатель этой книги, кричат о присвоении и потреблении. Предметное и словесное богатство, рассыпанное здесь, превращает строки в витрины и прилавки. Контексты современного потребления, которые, как принято считать (считают не какие-то там заоблачные авторитеты, а «все»), не идут Петербургу, сталкиваются с петербургскими же литературными клише, мотивами Достоевского и Некрасова. Кто кого сборет? Наблюдать за этим поединком неловко. Субъект, в голове которого находится ринг, никак не может попасть в ритм вакхического празднества: нужно помнить о том, чтобы не заляпать дорогие (в кавычках) вещи, нужно оберегать их от опасностей (вспомним стихи Сергея Круглова: «Тут в подворотне подонки! / Напали, из рук выбили, глумились, / Растоптали мечту в стеклярусную пыль, в ноль!»), нужно злиться на них за то, что они занимают место в жизни. И еще нужно им мстить.
Текст, описывающий такие двойственные чувства, и оказывается с двойным дном: «О вещи, хвалу и славу пою ширпотребу, фетишизму, изматывающим очередям к кассе!» – очевидно уитменовский пафос такой строки, неумеренный восторг от скидок и модных вещей легко приподнять, как крышку консервным ножом, чтобы обнаружить под ней то, о чем умному человеку говорить нелегко: проще «петь хвалу ширпотребу». Отчасти так происходит и потому, что диктат неприятия консюмеризма лишает нас возможности получать удовольствие от вещи, помня о социальном контексте каждого составляющего ее элемента; в этом смысле движения против принятых (как «вообще», так и внутри конкретных сообществ) схем потребления – порча, возврат, нарочитое любование – выглядит лавированием, попыткой взломать логику системы.
Дело, впрочем, и в том, что разговоры о вещах более глубоких требуют серьезнейшего расхода нервов, отстаивания остроты своего взгляда, будь то направленная вовне политика или направленная внутрь интроспекция – иногда от нее, как от комара, напоминающего о покойной бабушке, можно отмахнуться, но часто после нее остается «голый человек на голой земле»:
Для того чтобы вывернуть себя наизнанку, нужно проделать это и со своей поэтикой. Один из способов – сделать ее открытой, «выложить исходный код». В некоторых стихотворениях такой прием обезоруживает: например, там, где накал и нагромождение эпитетов отчетливо напоминает о Егоре Летове (важном для Разумова поэте), незамедлительно появляется и сам Летов. Но это крайность, а есть и вещи принципиальные для всей книги. В авторском предисловии к «Людям восточного берега» Разумов пишет об отказе от рифмы как о политическом жесте, ссылаясь на слова Галины Рымбу о том, что рифма служит признаком тоталитарного уравнивания слов по фонетическому сходству, тогда как девиз свободного искусства XX века – «ничто не должно быть похожим». Мы не станем вдаваться в то, что рифма есть лишь одно из возможных подобий, а прочие, в первую очередь интонационные и синтаксические, составляют стиль автора, который и должен рассматриваться как «непохожее» на более высоком уровне, чем один корпус текстов. Очевидно, что и для Рымбу, и для Разумова стилистические подобия играют важную роль. Но и сложная звуковая организация не исчезает: достаточно взглянуть на такое стихотворение, как «Сосуд с огнем, сосуд с прошедшей водкой…», где паронимическая аттракция создает убедительный морок, своего рода мелкоячеистую сеть, из которой трудно выпутаться. Впрочем, это скорее исключение: бóльшая часть текстов книги стремится к отточенности и лаконичности строки-синтагмы. Пожалуй, лучший пример этого – безымянная поэма, начинающаяся строкой «Во все концы дождь, август пшеничный и поле разрыто воронкой», замечательно демонстрирующая, как быстро «метафизика войны» замещается физикой и физиологией:
«Золото, золото в траурном небе»: будучи эмоционально разнородной, поэзия Разумова сохраняет память о возвышенном первоначале. Чистые жанры в поэзии сейчас находятся под большим подозрением. Разумов способен как бы произнести, например: «Это элегия», прямо называя такие маркеры этого жанра, как «грусть» – слово, чья смысловая окраска сразу же заполняет стихотворение. Казалось бы, это не должно работать, но это работает:
Риторический подъем не выглядит издевкой на фоне текстов о потреблении и отдельных стихотворений, которые в контексте всей книги выполняют как бы промежуточную, «настраивающую» функцию; он подготавливает к пониманию того, что где-то в самой глубине сознания говорящего остается образ инобытия, возможно райского. Это понимание приходит в середине книги – вот, например, стихотворение, предлагающее антитезу хрестоматийному «Парусу»:
А на востоке, должно быть, стоят и ждут эту джонку люди восточного берега. Может быть, это джамбли с зелеными головами и синими руками, может быть, древние египтяне из некоего анти-Аменти, живущие на Ниле-Неве и уповающие на милость бога Хапи, который управляет разводными мостами. В любом случае люди, оживленные озоном из «фрагментов любовной речи». Для меня в самом деле загадка, как Разумову удалось выстроить эту книгу с таким многообразием эмоциональных регистров и речевых скоростей, начав со столь рискованного аккорда и продолжив не менее рискованными. Но такая загадка – обычное дело для хороших книг.
Арсений Ровинский. Козы Валенсии. Харьков: kntxt, 2019
Не раз говорилось, что поэзия Арсения Ровинского и других авторов, которых принято относить к «новому эпосу», по-особому «работает» в больших объемах. Тексты как бы становятся множеством разнесенных точек, из которых благодаря их массовости складывается более-менее непротиворечивая в целом (хотя, разумеется, противоречивая в деталях) картина. Тем интереснее попробовать взглянуть на книгу относительно небольшую – и притом собравшую тексты, написанные за короткий период. Как работает принципиальное для Ровинского недоверие к континуумам на небольшом пространстве / при большом приближении?
Работает прекрасно. Перед нами новые наборы разрозненных персонажей, которых здесь называют интимно, эллиптически, как старых знакомых, даже если речь идет о том, что они относятся к категории «гандонов»: «Гринберги, оба. / Хорьковский. / Лера Виглянская»; «послал Аллах не очень умного спутника жизни / Жене Фильштинской» и т. д. Вот они, застигнутые в рандомные моменты. Их речь, как у Мандельштама, «летит по рядам шепотком». Иногда, как в заглавном тексте «Козы Валенсии», взгляд и слух останавливается на них и их речи подольше – и тогда, чтобы избегнуть цельности, под оболочкой обыденной коммуникации вырастает отчетливо сюрреалистическое сообщение, вызывающее, однако, острое сочувствие: ну в самом деле, «у всех у нас есть накопления, / мы не хотим рисковать, но – / козы Валенсии / это не просто козы». Тем не менее поэтика Ровинского остается поэтикой отрывка, и когда одна из его героинь говорит: «Мне всегда казалось, что главное – это лейся, / лейся и дальше, коварная, злая речь, / не замечай ничего», – это не утверждение власти непрерывной речи, а отказ от нее (как у Бродского: «Я всегда твердил, что судьба – игра»: читая, мы легко забываем, что сейчас-то он это уже не твердит).
Соответственно, все, что может эту речь сделать цельной, целостной, топологически непрерывной, ассоциируется с репрессивным побуждением к единству – будь то тыняновская теснота стихового ряда или геополитическая игра, оборачивающаяся войной.