Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 102)

Были б деньги, покупала бы одне Я с духами махонькие скляницы, Нюхом чуяла, которая приглянется, Ворковала бы над ней Не за тем, чтоб капельную жидкость За уши втирать, а чтобы тело, Мелко дергаясь, как под коленом жилка, От дремучей жадности лютело.

В дальнейшем вопрос о том, бывают ли важные и неважные, стыдные и нестыдные, низкие и высокие темы, отпадет, а метание/мерцание «я» в слоях языковой стилистики останется – и сделается для Степановой определяющим. «Я» всякий раз отправляется на задание, примеряя разные одежды, преображаясь, маскируясь. Его неопределенность – ключ к истолкованию названия «Против лирики». Название это кажется парадоксальным, ведь книга как раз включает стихи сугубо лирические. Здесь нет ни известных баллад вроде «Летчика», «Жены» или «Гостьи», ни поэм «Проза Ивана Сидорова» и «Вторая проза» с их сложными сюжетами, восстанавливать которые – увлекательная детективная работа. Отсутствие этих поэм не позволяет отследить перемену, произошедшую с поэтикой Степановой к тому времени, как был написан сборник «Лирика, голос». Произошло же вот что. Песенность ранее будто испрашивала себе места, выбивалась из текста фонетическими стяжками и усечениями («когда глаза имела голубы», «не рассыпаясь на зве»), мелодичным просторечием («В что за духовке, в какой под-воде, / В ворохе чьих покрывал / Прочие части, искомые где, / Прятать куда заховал?»). Теперь она обрела полные права – эпос освободил лирику.

«Против лирики», впрочем, название хитрое. С одной стороны, антагонизм здесь не только полемический (в духе «Против метода» Фейерабенда или «Против интерпретации» любимой Степановой Зонтаг), но и географический:

Против лирики, по ту сторону Плоско лежащего залива, Есть во тьме невидимый берег, Там-то я нахожусь в засаде!

Это из сборника «Счастье», который полон стихотворений, написанных античными метрами; перед нами отсылка к одному из истоков лирики и одновременно обещание завоевать ее территорию заново («Эта африка будет нашей!»).

С другой стороны, для этой, по сути, военной операции нужно самоотвержение. В сборнике «Лирика, голос» мы видим, каким оно может быть. Филолог Ирина Плеханова, автор монографии «О витальности новейшей поэзии», отмечает, что «запев» всей книги (в журнальной версии[65] он стоит в начале, в книжной – в конце) «заявляет простодушный отказ от стихотворства – как условие поэтического рождения заново»:

Вот возьму да и не буду Я сейчас писать стихи. Вот возьму да и не стану Ни за что стихи писать. Я не Дмитрий Алексаныч, Дмитрий Алексаныч умер, Я не Александр Сергеич, Александр Сергеич жив. При лице литературы Вроде я колоратуры, Вроде я фиоритуры — Волос-голос-завиток, Электрический фонарик, Быстрый и неровный ток.

Это ощущение «электрического фонарика» – что-то вроде гальванизации. Лирика, голос – чистые проводники: лица нет, только «волос-голос-завиток», однако они исключительно узнаваемы. Поэт становится чистым ретранслятором – логичный, можно даже сказать, «трендовый» отход от нарративной поэзии в сторону обезличивания поэта. Этот отход принято связывать с поэзией Аркадия Драгомощенко и далее – американской «языковой школой», но Степанова совершила его раньше, чем молодые последователи Драгомощенко. В эссе «Перемещенное лицо», завершающем рецензируемый том, она одной из первых постулировала нынче уже почти общее место: будущее лирики – за избавлением от автора, то есть не от индивидуальности, а от ее манифестации как самоцели: «Авторская воля сводится тогда к работе команды, обеспечивающей прямой эфир для эксперимента; задача едва ли не техническая: переключение камер, смена планов». Лирика, по мнению Степановой, подошла «к очередной финальной черте – где, чтобы выжить, поэту нужно стать хором». Установка «против лирики» возвращает нас к фольклору – огромной машине естественного отбора слов, не интересующейся индивидуальностью. Индивидуальность состоит в умении подладиться к этой машине, инфильтрировать ее, поставить себе на службу. Это умение манифестировано в заглавной части сборника «Киреевский», названного в честь знаменитого русского собирателя фольклора.

Кто хранит заборы наши, изгороди пестрые? Пан косматый и Пропал спорят, соревнуются. И Пропал-то шестипал, глянешь и поежишься, И Пан снял жупан – от козла не отличить. Выше, выше ставьте крышу, славьте крышу новую, Хатки, мазанки, землянки, избяные бревнышки Обойдите, обоймите, дайте нам понятия — Мы покажем, мы уважим, мы за все расплатимся: Звездной ежевикой, синегубою черникой, Перьями сорочьими, орехами лесными, Дымчатой водою с бородою дедовской, Черной бороздой, пожизненною пахотой.

В «Киреевском» песни отпускаются на волю, причем с помощью остранения – или актуализации, «отелеснения» песенного тропа:

Колотился, колотился свет у ворот, Подкатывался, показывался: Сметанушка, матушка, иди на крыльцо, Государыня-сударыня, выгляни! Возговорит сметана черногорлая, Возговорит сметана белобокая: Я не постная сыть, не изюмная сыпь, Не острожная масса творожная, Не равняй мое дело белое С простодушными простоквашками!

Так цикл начинается: говорят предметы, субстанции. «У всех вещей, как у людей, дурные есть привычки» помним мы из детства. Но последнее стихотворение цикла вновь превращает певца в поэта, дает ему собственную позицию:

Собираются последние песни, Бойцы невидимого фронта: Выходят из окруженья, По две-три строки бегут из плена, Являются к месту встречи, Затравленно озираясь. Как они зачерствели, Уже не размочить водою! Как они одичали, Не могут сказать по-русски.