Лев Наумов – Александр Башлачёв: человек поющий (страница 61)
В марте Башлачёв со своими близкими друзьями Александром «Бобой» Смирновым и Андреем Шульцем ездил в Ленинград [см. фото 10].
Александр уже довольно часто писал стихи. Вот какой случай вспоминает Сергей Герасимов: «Мы ездили большой компанией на концерт, то ли в Ленинград, то ли в Москву. Была зима, ужасно холодно, ехали в общем вагоне, разговорились. Сначала было множество тем, потом все темы ушли, а спать было невозможно. «Холодно» на молодежном языке того времени было «зусман». Мы сидим, говорим: «зусман», «зусман», зуб на зуб не попадает. Все поняли общую логику, что «зусман» — это кто-то, кто бегает по вагону. Там бабушки еще сидели: что за «зусман» такой? Все это поддержали. Стали звать: «зусман», «зусман». Полночи мы запугивали вагон, что здесь страшный «зусман» ползает, что это — змея, она уползла у нас. Время провели весело. Ездили мы на день обычно: приезжали, концерт смотрели и назад. И буквально на обратном пути Башлачёв выдает поэтическое сочинение как раз на эту тему. К сожалению, оно не сохранилось, но я запомнил начало:
Александр окончил школу. Нелли Николаевна хотела, чтобы он поступал в технический институт или университет. Для того чтобы подготовить сына, она даже пыталась нанять ему репетитора. Однако сам он был увлечен исключительно гуманитарными дисциплинами и поехал в Ленинград, чтобы поступать в университет на факультет журналистики. Там он встретился со своим земляком Леонидом Парфеновым[77], который тоже приехал поступать. Первый тур творческого конкурса Александр прошел с успехом, но во втором туре не смог участвовать из-за отсутствия публикаций. Башлачёву объяснили, что в сложившихся обстоятельствах, даже если он сдаст все остальные экзамены на «пять», он не поступит. В результате Александр вспылил и ушел. Леонид же поступит, окончит университет и сыграет свою роль в развитии постсоветского телевидения.
Экзамены в университеты проходили в июле, чтобы непоступившие еще имели шанс устроиться в институты в течение августа, но Александр решил не повторять попытки в этом году. В июле-августе он с родителями и сестрой поехал на машине в Таллинн.
После возвращения в Череповец, 14 сентября, они вместе с Александром Смирновым [см. фото 11] устроились работать художниками-оформителями на коксохимическое производство Череповецкого металлургического завода [см. фото 12]. С трудоустройством им помогла мама Смирнова.
Башлачёв уже определился в выборе будущей профессии, поэтому пошел в школу юных журналистов при газете с, как он сам потом будет говорить, «поэтическим названием “Коммунист”». Его взяли под свое крыло две сотрудницы издания — Тамара Михайловна Соловьева и Елена Филипповна Ганичева. Хотя Александр попал в эту школу к завершению второго года обучения, его заметки сразу высоко оценили и стали печатать, что сильно облегчит ему задачу поступления в высшее учебное заведение.
1978
4 апреля 1978 года Башлачёв уволился с Череповецкого металлургического завода.
Александр решил больше не пытаться поступать в Ленинградский университет, так как в случае неудачи рисковал попасть в армию. Его выбор пал на факультет журналистики Уральского государственного университета в Свердловске. Вспоминает будущий однокурсник и друг Александра Василий Нелюбин: «Он выглядел довольно живописно, и на него трудно было не обратить внимание: длинные волосы лежали на плечах, золотая фикса, легкая небритость и затертые до дыр джинсы. Большинство других абитуриентов старались выглядеть прилично: носили костюмы, комсомольские значки и даже галстуки. Саша демонстративно изображал “несоветского человека”». Нелли Николаевна: «Мы все очень волновались. В день каждого экзамена я ждала звонка, никуда не отходила. Вдруг звонит: «Я сдал на “пять”». Дальше: «Я сдал на “пять”». Дальше: «Я сдал на “пять”». Остался последний экзамен по немецкому языку. «Я даже учить его не буду». Я говорю: «Поучи, мало ли что». Звонит: «Четыре». В любом случае, он набрал намного больше проходного балла, даже зачисления ждать не стал, приехал домой. И тут — срочная телеграмма: «Если вы к такому-то дню не приедете, мы вас отчисляем», — их 26 августа уже отправляли в колхоз, а тут ехать около полутора суток. И он уехал».
Как иногороднему студенту, университет выделил Башлачёву жилплощадь в общежитии № 3 (на улице Большакова, дом 79) в комнате № 225, вместе с другими ребятами. При этом он пытался снять отдельное жилье.
Александр Смирнов и Максим Пермяков тоже уехали из родного города. Они отправились в Кунгур, учиться в художественном училище. Этот город в Пермской области находится по дороге из Череповца в Свердловск, если ехать на поезде. Башлачёв нередко приезжал к ним в гости, они тоже навещали его. Иногда ребята вместе ездили домой или из дома. Однажды в Свердловске они втроем пошли в пельменную, им не хватило денег, чтобы расплатиться, пришлось на несколько часов оставить Максима в залог. Во время одной из таких поездок Александр написал стихотворение «Разлюли-малина (из жизни кунгурских художников)».
В частности, 15 ноября Башлачёв ездил в Кунгур, откуда вернулся в Свердловск. Позже из Свердловска он написал маме письмо, в котором расспрашивал про подписку на литературу и рассказывал о своей поездке: «Ты уж не очень, прошу тебя, не очень обижайся на меня за мое в высшей степени свинское молчание. Вообще, рекомендую привыкнуть, что у меня все нормально и всего вдоволь, ни в чем, за исключением времени, не нуждаюсь... Живу пока в общежитии полулегальным образом[78], может быть, сегодня еще что-то будет из квартир, припишу в конце... Вступил в профсоюз... Съездил к Максиму [Пермякову] в Кунгур. Город у них, конечно, безобразный, в отличие от Свердловска. Здесь мне всё хорошо, всё нравится, всё нормально. Как Маяковский? Попробуйте подписаться на Гоголя... Я слышал еще что-то о Достоевском... P. S. Посылаю полный конверт воздушных поцелуев. Ловите их по комнате».
Когда Александр приезжал домой в Череповец, он, конечно, встречался с друзьями. Светлана Шульц вспоминает: «Иногда мы с ним сидели у памятника Верещагину на аллейке, и однажды он сказал мне такую фразу, что он не будет жить долго».
1979
Ирина Корниенко, учившаяся на курс старше Александра, предложила ему сочинять роман в письмах. Несколько его писем сохранилось, первое из них датировано «9 января нового стиля 1979 года от рождества Христова». «...Наши отделения для корреспонденции в университете имеют завидное по своему постоянству обыкновение оставаться для нас пустыми — и для Вас, насколько я понял, это тоже иногда бывает важно...» Господин «N» писал госпоже «К» в некий несуществующий, романтический мир прошлого, в котором имя было не нужно, хватало одной буквы, так как в нем их было всего двое на всё то множество строк, которые они написали. Из письма Александра: «Верю ли я в рок? Да, я верю в рок, маленькая язычница, как склонен верить во все мистическое. Это объяснить несложно — одно из самых величайших мучений (не единственное, впрочем), что я вынужден выносить в этом мире, — есть постоянная, хроническая ностальгия по чуду, отсутствие чудес, и бога... и дьявола...»
В Череповце друзья за глаза называли Александра «Ба́шликом». В университете, кроме романтичного обращения «Господин N», бытовали и новые неблагозвучные клички — «Башлык»[79] или «Башла́к». Возможно, из-за антипатии к таким прозвищам Башлачёв придумает себе позже сокращенное имя СашБаш. А может быть, и нет.
Существенным шагом для Александра стало начало сотрудничества с череповецкой группой «Рок-Сентябрь» в качестве автора текстов песен. Сергей Герасимов: «В то время у меня появилась мысль сделать что-то музыкальное у нас в городе. У меня были друзья, замечательные музыканты, мы еще с детства знакомы: Слава Кобрин и Саша Пугачев. После того, как я узнал, что Саша [Башлачёв] пишет неплохие стихи, я переговорил с ним по поводу перспективы создания самобытной рок-группы. Он был не против. Более того, воспринял это с большим энтузиазмом. Тогда вообще было престижно, чтобы у группы была своя музыка и свои стихи. Не переигрывать что-то, как, например, ансамбль «Самоцветы», а именно все свое. Все были только «за», и я их познакомил. У нас [в Череповце] во Дворце строителей открыли дискотеку, и я был первым диск-жокеем города. Была еще одна база — так называемый Дом культуры. Там очень хорошо получалось: уходил директор, а на его место вставал отец Славы Кобрина, Михаил Матвеевич. Но там тогда играла другая хорошая группа под названием «Белые Грифы». Старшее поколение, в общем, неплохие музыканты. Они переигрывали «The Beatles», «The Rolling Stones», советские шлягеры, своего у них почти ничего не было. Когда директором стал Михаил Матвеевич Кобрин, «Грифов» сместили, меня взяли туда вести дискотеку, я уже в двух местах ее вел. Встал вопрос, как сделать так, чтобы на танцах заиграла группа. И вот тут возникла идея совместить дискотечную музыку с живой: полчаса, скажем, будет дискотека, полчаса — выступление музыкантов. Я предложил название этому мероприятию — «диско-марафон», предлагал назвать так и группу. Но ребята остановились на названии «Сентябрь» (первоначально — «Диско-Сентябрь», а позже — «Рок-Сентябрь»). В середине семидесятых я познакомился с Валерой Цакадзе[80] — участником полуподпольной питерской рок-группы «Апрель», потом познакомил их с Кобриным. Валера вместе с Виктором Решетниковым[81] много помогали в части приобретения инструментов и аппаратуры для группы. То, что делал «Апрель», вызывало у нас тогда восхищение и, может быть, это навеяло название «Сентябрь». Хотя есть еще одно обстоятельство: сентябрь 1979 года — месяц официальной организации группы. Так появились диско-марафоны с участием рок-группы «Сентябрь». Успех был ошеломляющий! Мы работали два раза в неделю: четверг и воскресенье, если память мне не изменяет. Постоянные аншлаги! Уж не помню, сколько человек вмещал зал (рассчитан на 400, но входили все 500, а то и больше), но еще стольким же билетов не доставалось. На второй этаж пролезали по водосточным трубам. Саша писал тексты. Часть музыки была написана Кобриным и бас-гитаристом Хакманом, а часть, скажу честно, была передрана с венгерских групп». По воспоминаниям Марины Зиничевой, Башлачёв и Кобрин сразу подружились и много времени проводили вместе.