Лев Наумов – Александр Башлачёв: человек поющий (страница 62)

Сергей Герасимов: «В октябре группа участвовала в смотре-конкурсе вокально-инструментальных ансамблей в Вологде, где исполнила патриотическую песню на слова Башлачёва «Нет войне!». В ноябре в Череповце проходил фестиваль «Красная роза», в котором «Сентябрь» также принимал участие. Были исполнены три песни на слова Александра: «Я рисую мир», «Быть может, завтра» и «Эй, друг». На этом фестивале был настоящий триумф Николая Носкова[82], хотя и «Сентябрь» не остался незамеченным». Башлачёв узнал об этом событии с большим опозданием. 22 декабря он писал своей сестре: «Мне о конкурсе никто не писал, так что твое письмо перечитал десять раз... Если в «Коммунисте» что-нибудь было про «Розу», ты мне пошли. А также посмотри в «Вологодском комсомольце» подшивку, если что-то было про конкурс, то тоже пришли, мне будет интересно. Если не лень, позвони Х-ХХ-ХХ, спроси Славика [Кобрина] и скажи, что я прошу написать мне обо всем. Я ему напишу, когда будет время, чтобы сочинить новые песни, всё никак руки не доходят... Я приеду не раньше 25 января, так что пиши!»

Первоначальный состав группы «Рок-Сентябрь» был следующим: Вячеслав Кобрин (гитара), Олег Хакман (бас, вокал), Александр Пугачев (клавишные, вокал) и Евгений Белозеров (ударные) [см. фото 13]. Случалось, что вместо Пугачева выступал клавишник Валерий Тузиков (так, например, он играл на фестивале «Красная роза»). Однако с марта 1980 года Пугачев был бессменным участником коллектива, пока в 1982 году его не сменил Владимир Капустин.

29 ноября Александр писал Андрею Шульцу: «Привет тебе от твоего друга с далекого, холодного и романтичного Урала! Очень я тоскую по Череповцу, хотя уже вроде смирился с мыслью, что еще два месяца не суждено мне сойти, слегка пошатываясь от счастья, огромного, как вся наша необъятная Родина, на родном вокзале. Так хочется увидеть всех, ужасно. Хочется поцеловать мартеновскую печь, задохнуться тем самым дымом Отечества, который и сладок, и приятен. И так мне тут тоскливо, хотя, конечно, куча всяких дел постоянно, скучать приходится редко. Но одно дело — скука, другое — тоска. Не нахожу тех людей, не нахожу нужного, привычного общения, интересов».

Александр все еще хотел жить в отдельной комнате, без соседей, но снять квартиру не получалось. В результате он перебрался в помещение кладовки для швабр напротив женского туалета. Там были только подоконник и кровать. Фактически там можно было делать две вещи: лежать на кровати или писать что-либо, используя подоконник в качестве стола. Вспоминает его университетская приятельница Ирина Горбачева: «Как заходишь, можно было сразу падать на кровать, она была шириной сантиметров восемьдесят. Там, по-моему, только такой маленький человечек, как Башлачёв, мог жить». Александр Измайлов, университетский друг Александра, рассказывает[83]: «На стене [в этой комнатке] был нарисован восход в сказочном городе — до Саши в ней жил университетский художник... Однажды я пришел к нему с бутылкой красного вина. Саша стал продавливать пробку черенком ножа... и откололось горлышко. Он побледнел. Никто не знал, что делать. Потом я догадался отвести его к умывальнику, сунул его руку под струю — вся рука была в крови и вине. Я только сейчас понимаю, что это значило». 5 декабря Башлачёв писал родителям: «Теперь уже точно — у меня маленькая комнатка. Это прекрасный вариант — очень спокойно и вообще. Сегодня получу постель, вселюсь... Может быть, есть в продаже дешевые будильники, здесь нет, а нужно. Приеду числа 30 января. Тогда возьму, наверное, всё, что надо, чтобы совсем хорошо устроиться — магнитофон, пододеяльники и т. п., лампу».

В 1979 году Александр написал, в частности, стихотворение «Ты поутру взглянул в своё окно...».

1980

В 1980 году Башлачёв часто приезжал в Череповец, во многом именно из-за сотрудничества с группой. Когда он находился в Свердловске, ему присылали мелодии на магнитофонных лентах, и он сочинял для них стихи.

По воспоминаниям друзей, Александр потом будет стесняться своих текстов, написанных для «Рок-Сентября». Александр Измайлов[84]: «Я, помню, укорял Сашу, когда слушал записи группы: «“Ах, как долго помнят губы вкус твоей губной помады”, — Саша, это пошлость, если узнают в деканате, тебе диплом не выдадут!» Он обижался, оправдывался: лучше быть понятым дураками, чем не понятым никем. И потом, им что ни напиши, они отметают всё, что сложнее поцелуя в подъезде». Однако далеко не все стихи, которые он писал в то время, становились песнями группы «Рок-Сентябрь». Некий перелом для Башлачёва знаменуется стихотворением «Ах, до чего ж весёленькая дата!..», в котором он говорит о неудовлетворенности своей средой: «совсем не там нам привелось родиться, а если там — то, значит, не тогда». Как и в переписке с госпожой «К», он ностальгирует по какому-то придуманному им безвозвратно ушедшему времени. Так или иначе, Александр довольно рано понял или почувствовал, что «здесь тупиком кончается дорога» [см. стихотворение «Ах, до чего ж веселенькая дата!..»]. Приблизительно тогда же было написано стихотворение «Давно погашены огни».

Черновые рукописи Башлачёва выглядят очень странно и интересно: слова написаны лесенкой, что-то выше, что-то ниже, так располагается множество вариантов. В строках есть пропуски для еще неподобранных слов. При этом в ранних рукописях он не зачеркивал много, а переписывал текст с изменениями и заново пытался заполнить пропуски словами, нашедшими свои места. Иногда один и тот же будущий куплет переписывался несколько десятков раз. При этом словам не было тесно, он не громоздил несколько куплетов на один лист. Пока вариант не приблизится к окончательному, Башлачёв работал над каждым компонентом отдельно. Константин Кинчев[85] рассказывает: «У него была выработана целая система. Если вы посмотрите его черновики, то там все исчеркано какими-то стрелочками: какое слово с каким должно сочетаться. Предложение должно выстраиваться по динамике с вектором, восходящим наверх. Каждое слово имеет определенное значение и должно завязываться с другим, с которым автор сочтет нужным в этой строке. Иногда предложение писалось таким образом: допустим, появлялось второе и пятое слово, а остальное было пустотой, и вот эту пустоту он потом заполнял. То есть складывал некий паззл. Принято считать, что это — поток, а художник его просто берет и записывает... Башлачёв совершенно иначе работал. Для него это была математика, в хорошем понимании этого слова». Сергей Смирнов[86] вспоминает: «Допустим, «Ржавая вода», сложная работа была над песней. Тетрадь 48 листов. Вот его стихотворение, причем большим куском. На следующей странице оно же по новой, изменения, перечеркивания, на следующей снова, снова, снова, и только на обложке этой тетради — чистый текст». Единичные сохранившиеся поздние рукописи Александра выглядят более хаотично [см. фото 14]. Нелли Николаевна однажды нечаянно выкинула черновики сына, приняв такую композицию слов за нечто несодержательное. К счастью, Александр тогда успел их спасти.

В феврале он писал родителям: «Вот уже которую неделю я здесь, но все вспоминаю о доме. Я теперь пострижен очень коротко и был уже на двух военных занятиях. Разбираем автоматы, учим устав и тактику боя с девяти утра до шести вечера по понедельникам. На днях будет распределение на практику. О результатах сообщу. Хочется поехать в Новокузнецк, это лучшее место, в крайнем случае, в Нижний Тагил... Мама, папа, посмотрели ли вы «Осенний марафон»[87], «Гараж»[88] и «Сибириаду»[89]? Не посмотреть хоть один — это ужасно, фильмы сильнейшие, а «Гараж» еще и полезнейший, впрочем, сами судите. Посмотрите!!! Я, наконец, прописан до 1983 года».

Каждый год летом студенты журфака должны были проходить практику в различных городах Советского Союза. После второго курса Александр на месяц был распределен в город Долматово на Урале, в газету «Исетский рабочий», хотя в своем письме еще от 5 декабря 1979 года он писал: «Хочу попробовать устроить практику домой [в Череповец], может быть, что и выйдет». Это выйдет позже, а тогда он был направлен в Долматово.

1981

После третьего курса Александр был распределен на практику в Хабаровск. 3 марта он писал маме с папой: «Недавно было распределение, все обошлось удачно, на практику поеду в Хабаровск, в краевую газету «Тихоокеанская звезда». Буду есть рыбу и купаться в одной и той же реке с китайцами — в Амуре. Обязательно выберемся во Владивосток, там недалеко. Мама, вместе с ботинками не забудь прислать мне плащ... Я сбрил вчера усы, мне так больше нравится».

Весной на факультет журналистики Уральского университета пришли представители Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры. Они попросили студентов поселиться в брошенных, предназначенных под снос деревянных домах на улице Сакко и Ванцетти, чтобы спасти их от уничтожения. Дом номер 22 действительно являлся памятником, так как ранее принадлежал крупным купцам Агафуровым. В здании уже отключили электричество к тому моменту, когда инициативная группа студентов журфака в составе: Александр Башлачёв, Евгений Пучков, Владимир и Наталья Кемы, а также чета по фамилии Мазий переехали туда из общежития. Вспоминает Ирина Горбачева: «Каждый свою комнату оборудовал, как мог. У Саши, например, было чудесное лежбище, которое состояло из ящиков из-под пива или молока, с ячейками, а сверху лежала деревянная дверь... Вечерами мы прекрасно проводили время, разжигали костер во дворе, пекли картошку, чего-нибудь распивали. Вроде бы дом в центре города и, в то же время, такое совершенно нереальное место. Было ощущение, что это очень далеко от города, потому что дом находится на маленькой, узенькой старенькой улочке. Соседние здания уже посносили, и он стоял в достаточно уединенном месте». В этом доме Александр прожил до окончания университета. Ему нравилось здесь, и он не переезжал даже на зиму. 22 декабря он напишет маме: «Живу нормально. Топим, тепло, лучше, чем в общежитии». Адрес этого дома упоминается в песне Башлачёва «Поезд», написанной в 1984 году. Его соседом по комнате был Евгений Пучков[90] — близкий друг Александра, который учился на курс старше. О встрече с Евгением, произошедшей существенно позже, рассказывает Дмитрий Бучин[91]: «Я так понимаю, что это был его самый близкий друг по Свердловску. Он, когда нас представил, говорит: «Ты вот, Дима, как физиономист, посмотри на него и скажи, где он может работать?» Парень небритый, поднятый воротник пальто. Ну, где угодно! Но я очень удивился, когда узнал, что он в милиции работает, какой-то офицер даже, кажется, в уголовном розыске. Парень очень тонкий, интересный человек». Евгений тоже писал стихи.