Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 38)
3.1.2.
Размер – маршевый, четырехстопный хорей. Разбивка на короткие строки понуждает читать, почти скандируя, пиррихии и спондеи при таком чтении исключены, слова неестественно расчленяются.
В первой, второй и третьей строфе первые и вторые строки имеют мужские окончания, тогда как первая строка четвертой строфы неожиданно завершается женской клаузулой. Этот метрический сдвиг неожиданно интродуцирует в пионерский марш ритм кабацкой «Барыни» (ср. «а на площадь / повернули» с «а барыня заболела»). Создается комический контраст с барабанной четкостью остальных стихов. (Читатель отчасти подготовлен к этой «Барыне» диалектным, простонародным «встретилися» в третьей строфе.)
3.1.3.
Из 15 пар рифм 12 омонимические, то есть в рифму поставлены те же слова или корни: «четыре – четыре», «вдруг – вдруг», «отряд – подряд»288. И снова в четвертой строфе находим исключение: здесь первая и вторая строки оставлены вообще незарифмованными («повернули – стоит»), третья образует отдаленный ассонанс с пятой («рота – сотня»), а в четвертой – шестой рифмуются иностранные суффиксы («батальон – миллион»). Таким образом, все рифмы – бедные и могут рассматриваться как пародийные, не-рифмы.
Из 96 ударений в однородных строфах первой, второй третьей и пятой 29 падают на гласную Ы. Более того, Ы нигде в стихотворении не встречается в безударной позиции. Это заставляет вспомнить несколько специальный статус Ы в русском языке: эта (по предположению, заимствованная из тюркских языков) гласная часто подставляется в слова пейоративного характера – «грымза», «дылда», «быдло», «рыло», – заимствованные из западнославянских языков. Она широко используется также в ономатопеических междометиях пейоративного характера: «гы» (идиотский смех, вместо нормального «ха-ха-ха», «хо-хо-хо», «хе-хе-хе»), «ых» (идиотское восклицание сожаления, вместо нормального «ах», «ох», «эх») и т. п.
Хотя для своих арифметических выкладок Хармс мог использовать любые числа натурального ряда, он отдает предпочтение числительному «четыре» и его деривативам. (Ср. написанное тем же автором совместно с С. Маршаком стихотворение «Веселые чижи» с рефреном «сорок четыре веселых чижа»289.) Ближайшая ассоциация возникает с русским фольклором, особенно с фольклорной «чепухой»: «четыре четырки – две растопырки», «сорок бочек арестантов», «около четыре, а прямо шесть» и т. п. Фольклорно и экстраметрическое окончание стихотворения: «ВСЁ!»
3.1.6. Суммируя, можно сказать, что, наряду с экранирующим официозным сюжетом, в «Миллионе» представлена развитая система маркеров, указывающих на его подлинное, сатирическое, содержание. Относящиеся к разным уровням произведения (метр, рифмовка, эвфоническая организация, словарь), эти маркеры однородны, так как основаны на доведении до абсурда, десемантизации.
Как и в тридцатые годы, мишенью эзоповской детской литературы последующих десятилетий является прежде всего оглупляющий оптимизм казенной пропаганды.
Начиная с поэмы Маяковского, которая так и озаглавлена, восклицание «Хорошо!» полагается употреблять в таких произведениях как можно чаще. В песнях для детей:
На этом фоне детская юмореска Виктора Голявкина «Как я писал стихи» прочитывается как острое эзоповское произведение:
Иду я как-то по пионерлагерю и в такт напеваю что попало. Замечаю, – получается в рифму. Вот, думаю, новость! Талант у меня открылся. Побежал я к редактору стенгазеты.
Вовка-редактор пришел в восторг.
– Замечательно, что ты стал поэтом! Пиши и не зазнавайся.
Я написал стихотворение о солнце:
– Сегодня с утра идет дождь, – сказал Вовка, – а ты пишешь о солнце. Поднимется смех и все такое. Напиши о дожде. Мол, не беда, что дождь, мы все равно бодры и все такое.
Стал я писать о дожде. Правда, долго не получалось, но наконец получилось:
– Не везет тебе, – говорит Вовка, – дождь-то кончился – вот беда! И солнце пока не показалось.
Сел я писать о средней погоде. Тоже сразу не выходило, а потом вышло:
Вовка-редактор мне говорит:
– Смотри, вон солнце опять показалось.
Тогда я сразу понял, в чем дело, и на другой день принес такое стихотворение:
Фраза «Тогда я сразу понял, в чем дело…» из вышеприведенного рассказа стала крылатой для обозначения литературного конформизма.
Виктор Голявкин восстановил и развил традицию пародийности в детской литературе. Вслед за ним появилась волна детских писателей, эксплуатирующих ту же систему двусмысленного писания: В. Аксенов («Мой дедушка – памятник»), Ю. Алешковский, В. Марамзин и многие-многие другие291.
5.
1) В русской литературе советского времени возник новый жанр – эзоповская детская литература.
2) Основным приемом этого жанра можно считать скрытую пародию и доведение до абсурда.
3) Скрытая пародия в детской литературе – это всегда сатирическая пародия (см. III.5.2), то есть в качестве объекта берутся языковые или литературные явления, которые обозначают критикуемую автором социальную действительность.
4) Эзоповские детские произведения адресованы двум категориям читателей: детям и взрослым; причем по отношению к первым функция эзоповской литературы есть постепенное воспитание будущего эзоповского читателя.
ГЛАВА VII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: А ДЛЯ ЧЕГО НУЖЕН ЭЗОПОВ ЯЗЫК?
1. Вопрос, вынесенный нами в заглавие, рано или поздно неизбежно встает перед каждым, кто последовательно обдумывает проблему ЭЯ в целом. (Вероятно, не раз приходил он на ум и читателю по мере чтения данной работы.) О том же свидетельствует и небогатая история русского литературоведения, посвященного ЭЯ. Похоже, что каждый исследователь, работавший в этой области, не исключая и автора этих строк, начинал с того, что подходил к проблеме с презумпцией необходимости ЭЯ и рассматривая свою задачу как исследование кода ЭЯ. Код ЭЯ оказывался структурно разветвленным, подчиненным определенным закономерностям, его можно было разбить на целый ряд тонко нюансированных элементов, состоящих между собой в отношениях регулярного характера. Классификация и анализ позволяли выработать методы дешифровки ЭЯ (то, чему читатель обучается эмпирически).
Однако стоит лишь перевести вопрос об ЭЯ в другую плоскость, а именно – каково же эзоповское
1.1. Действительно, проведем аналогию с кодированием-декодированием в практике подпольных движений или шпионажа.
С информационистской точки зрения такая аналогия вполне корректна: и там и там между адресантом и адресатом стоит (или предполагается, что стоит) некий фильтр – цензура = вражеская контрразведка. Когда два оппозиционно настроенных советских интеллигента разговаривают по телефону, диалог может выглядеть следующим образом: