Лев Колодный – Ленин без грима (страница 72)

Ему глава государства, секретарь ЦК партии Яков Свердлов и шеф чекистов Феликс Дзержинский поручили провести операцию, которую я называю «Новый костюм». «Достал я материал, — пишет Павел Мальков, — разыскал портного. Звоню Якову Михайловичу — готово». После чего повел комендант перепуганного портного в кабинет главы правительства, куда явились соратники. «Позвольте, позвольте! Да у вас, я вижу, целый заговор! — не без смеха заявил пришедшим хозяин кабинета, который, уступив настойчивости товарищей, дал снять с себя мерку. При этом очаровал портного вежливостью, сказав вполне искренно: — Здравствуйте, товарищ! Вы извините, что я вас побеспокоил, я ведь и сам бы мог к вам приехать».

(Да, мог. К дантисту, старому партийному товарищу-доктору Дауге приезжал лечить зубы в Архангельский переулок на Чистые пруды. После чего распорядился не отнимать квартиру у заслуженного коммуниста, когда местные чины покусились было на буржуазную квартиру бывшего подпольщика.)

В результате дружеского заговора обзавелся Владимир Ильич, судя по счету МЧК, кроме костюма сапогами, подтяжками и поясом. На каком складе заимел портной дефицитный материал на костюм, где раздобыли чекисты сапоги и прочие мелочи, Павел Мальков не указывает, но известно, что к тому времени названные вещи свободно в столице, на всей территории России, не продавались, только распределялись.

Ясно и другое: чекисты быстро почувствовали себя полновластными хозяевами в Москве и России. Они могли привлечь к сотрудничеству с собой кого угодно, в данном случае — портного. Они могли запустить руку в любой склад, заполучив там кожаные вещи для себя, шубы для руководства, подтяжки и прочее для Ильича.

Ведь что удивительно. Лично для себя Ленин ничего не просил, счетов в банках не заводил, гонораров за сочинения не брал, переводил деньги в партийную кассу. Подарков не принимал. За границу не рвался ни лекции читать, ни отдыхать в Альпах или на Лазурном Берегу, хотя привык к ним на долгие годы эмиграции. Чтобы меня не упрекнули в необъективности, приведу записку Ленина, которую непременно цитируют его биографы, направленную 23 мая 1918 года на имя управляющего делами. Этот товарищ повысил оклад главе правительства, поскольку обещанного улучшения жизни не наступало, инфляция и рост цен усиливались с каждым днем.

«Ввиду невыполнения Вами настоятельного моего требования указать мне основания для повышения мне жалованья с 1 марта 1918 года с 500 до 800 рублей в месяц и ввиду явной беззаконности этого повышения, произведенного Вами самочинно по согласованию с секретарем Совета Николаем Петровичем Горбуновым в прямое нарушение декрета Совета народных комиссаров от 23 ноября 1917 года, объявляю Вам строгий выговор».

И объявил, подпись поставил под документом. Надежда Константиновна процитировала этот документ в мемуарах. Она ничуть не искажает истину, когда пишет: «…Он ужасно раздражался, когда ему хотели создать богатую обстановку, платить большую заработную плату и прочее. Помню, как он рассердился на какое-то ведро халвы, которое принес ему тогдашний комендант Кремля тов. Мальков».

О халве в «Записках коменданта Кремля» ничего не сказано, но о других подобных эпизодах повествуется подробно. Продукты, которые привозили в Москву в подарок Ильичу из хлебных краев, он отправлял в детские дома. Даже манной крупы Ульяновы не просили у коменданта. Только когда начались у Ильича неприятности с желудком, обратились за помощью к домашней работнице. После этого случая Мария Ильинична раза два в месяц звонила коменданту и получала продукты.

В квартире Ульяновых бывало голодно, как у всех, пока не прознал про эти трудности комендант Кремля. Пример вождя заражал соратников, падавших в голодные обмороки при распределении продуктов, ходивших в старых костюмах и пальто, когда склады ломились от шуб и костюмов.

Ильич старался действительно помочь всем, кто к нему обращался, не одним добрым словом. Прав был Маяковский, когда писал, что он к товарищу милел людскою лаской. Все это так. Но система сложилась сильнее его. Ленин бесспорно обладал личной скромностью, про которую говорили, что она украшает большевика. Его покоробило, когда прочитал, что писали о нем после ранения в советских газетах. (Все другие по его указанию — закрыли.)

«Мне тяжело читать газеты, — говорил он управляющему делами. — Куда ни глянешь, везде пишут обо мне. Я считаю крайне вредным это совершенно немарксистское выпячивание личности… Это нехорошо, это совершенно недопустимо и ни к чему не нужно. А эти портреты. Смотрите, везде и всюду… Да от них деваться некуда».

После смерти Сталина, когда партия начала бороться с «культом личности», Бонч-Бруевич осмелел, этот же эпизод описывает в новой редакции, проявляя способность говорить словами Ленина: «Что это такое? Как же могли допустить?… Смотрите, что пишут в газетах?… Читать стыдно. Пишут, что я такой-сякой, все преувеличивают, называют меня гением, каким-то особым человеком, а вот здесь какая-то мистика… Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров… Так чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье… Ведь это ужасно! И откуда это? Всю жизнь мы идейно боролись против возвеличивания личности отдельного человека, давно порешили с вопросом героев, а тут вдруг опять возвеличивание личности! Это никуда не годится. Я такой же, как все…»

Здесь тот самый случай, когда на недоуменный вопрос Ильича, можно ответить: «За что боролись, на то и напоролись». После ранения Ленин разослал по редакциям старых друзей, и они провели разъяснительную работу с редакторами газет. Но было поздно, поезд ушел, система возвеличивания главы партии сложилась. Кто ее автор?

Пули, направленные в Ленина, ранили не очень серьезно, через недели две он председательствовал на заседании. Но эти пули принесли смерть хилой социалистической демократии, существовавшей до конца августа 1918 года. После выстрела Каплан и убийства Урицкого воцарилась в России однопартийная система, не стало ни одной не согласной с правительством газеты, прекратились бурные публичные прения в зале с фонтаном «Метрополя», где до того велись споры депутатов большевиков и социалистов-революционеров, меньшевиков, где произносил филиппики неукротимый Юлий Мартов, друг молодости «Старика». Воцарилось единовластие партии большевиков.

Поскольку не стало оппозиционных газет, постольку смогли старые большевики объехать редакции, где они не рисковали с рекомендациями быть спущенными с лестницы. Ну а партийные и советские средства массовой информации добил тогда же автор статьи «О характере наших газет», призвав их заниматься меньше политикой и больше экономикой: «Побольше внимания к тому, как рабочая и крестьянская масса на деле строит нечто новое в своей будничной работе. Побольше проверки того, насколько коммунистично это новое».

В жизни Ильича с осени 1918 года начался период постоянно усиливающейся изоляции. Все пошло с поиска новой летней резиденции взамен скромного, всем доступного Мальцебрадова с малым домом. За дело поначалу взялись старые партийцы, в частности, отстраненный от высшей власти бывший руководитель Моссовета товарищ Ногин. Вскоре у него перехватили инициативу глава Московского губернского исполкома Тимофей Сапронов и чекисты, в частности, комендант Павел Мальков.

«Нужно вывезти из Москвы Ильича в какое-нибудь укромное местечко!» — сказал Ногин, посоветовав, по сохранившейся наивности, Сапронову найти какую-нибудь крестьянскую избу. Тимофей Сапронов, как бывший пролетарий, работавший некогда на тушинском заводе «Проводник», вместо избы предложил «рабочую каморку» или какой-нибудь ему хорошо известный дачный домик заводской администрации.

Конечно, ни изба, ни каморка для того, кто минувшее лето коротал в шалаше, больше не подошли. Классовый, пролетарский подход сменился подходом чекистским, при всем почтении первого поколения большевиков к бедности. События дальше разворачивались так: Сапронову пришла в голову другая коммунистическая мысль — вместо избы и каморки, вместо интеллигентского домика подобрать помещичье имение, организовав при нем коммуну из партийцев. И поселить там под охраной вождя. Этой мыслью поделился с чекистом товарищем Беленьким, начальником личной охраны Ленина, появившейся после злосчастного выстрела. Абрам Беленький с Павлом Мальковым после осмотра Горок «были в восхищении от местности и, чем больше приближались к дому, тем больше она им нравилась, главным образом, с точки зрения охраны». Вот эти два чекиста, Беленький и Мальков, решили: «Горкам быть!»

«Его перевезли в Горки, в бывшее имение Рейнбота, бывшего градоначальника Москвы», — пишет Н.С. Крупская.

В Подмосковье было много прекрасных аристократических и купеческих усадеб. Горки отличались тем, что последняя владелица из рода купцов Морозовых перед революцией не только капитально отремонтировала дом, но и оснастила его всеми новинкам комфорта — ваннами, электричеством, горячей водой, телефоном, канализаций. Обычно о Горках пишут, что это бывшая усадьба градоначальника Рейнбота, но градоначальник стал здесь жить, когда женился на богатейшей Морозовой, у него бы жалованья не хватило на то, чтобы содержать такую усадьбу.