Лев Колодный – Ленин без грима (страница 73)
После революции песенка Зинаиды Морозовой, несмотря на то, что свой особняк на Воздвиженке она, по широте души, свойственной многим Морозовым, предоставляла для собраний большевикам, была спета. Горки, оставшись без хозяев, начали приходить в упадок, подвергаться разграблению, как все подмосковные усадьбы. «Из-за того, что на зиму не была спущена из труб вода, они все полопались», — пишет Сапронов в очерке «Ленин в Горках». Трубы после этого, хотя их отремонтировали, постоянно протекали. Тепла, как прежде, не стало. Печей в доме, естественно, не было, только два декоративных камина. Их-то и затопили, после чего случился пожар.
К тому моменту, когда здесь поселился Ленин, в Горках существовал совхоз. Но товарищи, среди которых значились рабочие-латыши, якобы знавшие прибалтийские методы земледелия, возжелали преобразовать совхоз в «сельскохозяйственную коммуну имени Ленина», в чем нашли поддержку у вождя, который, по словам председателя губернского исполкома, «начал уже увлекаться сельскохозяйственными коммунами». С помощью Ильича трудящиеся совхоза, побывав в Кремле, добились своего, хотя Тимофей Сапронов всячески препятствовал, как глава губернской власти, их коммунистическому начинанию. И не зря.
В результате коммунизации «белье, находившееся в доме… коммуна между собой распределила, часть мебели из дому забрали и руководители коммуны обставили свои квартиры. Ковры, занавески, посуду, серебро, ножи, вилки и прочие вещи тоже распределили и несколько возов совсем из совхоза увезли в Прибалтику». Такие вот, по словам Тимофея Сапронова, были коммунары. (Самого его, как и Абрама Беленького, расстреляли в годы «большого террора».)
Потерю в Горках быстро возместили, поскольку этого добра — посуды, мебели — у чекистов было навалом в царских дворцах Кремля. «…Я вихрем вылетел из комендатуры и кинулся в Большой дворец, там, в гардеробной Николая II, лежали самые лучшие подушки. Ворвавшись во дворец, ни слова не отвечая на расспросы перепуганных служащих, я вышиб ногой запертую на замок дверь гардеробной, схватил в охапку несколько подушек и помчался на квартиру Ильича», — так описывает комендант Кремля один из своих визитов в кладовую, который произошел в день покушения Каплан.
Таким образом Владимир Ильич стал жителем Горок. Тимофей Сапронов хотел поручить охрану… тушинским рабочим, но Дзержинский не согласился и выделил десять сотрудников ВЧК. «Встретила охрана Ильича приветственной речью и большим букетом цветов. И охрана, и Ильич чувствовали себя смущенными. Обстановка была непривычная. Мы привыкли жить в скромных квартирах, в дешевеньких комнатах и дешевых заграничных пансионах, и не знали, куда сунуться в покоях Рейнбота. Выбрали самую маленькую комнату, в которой Ильич потом, спустя 6 лет, и умер; но и маленькая комната имела три больших окна и три трюмо. Лишь постепенно привыкли мы к этому дому. Охрана тоже не сразу освоила его», — пишет Надежда Константиновна. Кстати, именно охрана и затопила декоративный камин.
Да, все смущались, жались и отирались по углам, но никуда из Горок уезжать не спешили. Смущались, как все нормальные люди, попав в чужой дом, особенно когда оказываешься в нем без приглашения. Смущение быстро улетучилось. Богатейшая, хотя и основательно пограбленная усадьба стала загородным местом жительства вождя пролетариата. За ним другие подмосковные усадьбы начали прибирать к рукам соратники, не сразу, конечно, постепенно, смущаясь и извиняясь. Но факт: дорогу к привилегиям проторил основатель партии и Советского государства.
За все время болезни, а начала она подбираться к Ленину на первом году власти, он постоянно лечился в домашних условиях, только однажды его поместили в стационар, в палату Боткинской больницы, чтобы извлечь из тела попавшую в момент покушения пулю, полагая, что от нее происходят головные боли.
И здесь наблюдаем знакомую ситуацию: чем лучше был медицинский уход за вождем, тем хуже становилось пациентам остальных больниц, где не хватало самого необходимого: лекарств, бинтов, ваты, врачей и сестер, мобилизованных в Гражданскую войну, когда один получал приказ на запад, другой на восток.
Поздней осенью 1918 года на охваченную войной страну набросились вши, вирусы и микробы, начались эпидемии страшных болезней. Они захватили не только Россию, но и территорию Кремля. Срочно военные врачи оборудовали госпиталь для тифозных больных, устроили «проходную баню» с дезинфекционной камерой, где перемыли всех солдат и обитателей Кремля, пережарив их одежду. Для служащих правительственных учреждений, живших вне стен Кремля, организовали в Замоскворечье спецбольницу. «Пусть санитарные учреждения, которые несомненно возникнут в Кремле, будут при Управлении делами Совнаркома», — решил Ильич. Сказано — сделано. Таким образом появилось Лечебно-санитарное управление Кремля, «кремлевка», лечившая высшую партийную и государственную номенклатуру.
Такие метаморфозы. Система сильнее любого человека, даже такого доброжелательного и лично скромного, как Ленин. Группа охраны из десяти человек размножилась, стала в конце концов «девяткой» КГБ. В демократической Москве два главных управления охраны. Госпиталь на десять человек породил Четвертое главное управление, объединившее комплекс больниц, поликлиник, здравниц. Склад ВЧК трансформировался в закрытые магазины и столовые. После визита портного к вождю появились мастерские, выполнявшие заказы товарищей из ЦК и правительства. Не терпящий славословия лидер породил культ вождей, превзошедший культ фараонов и богов.
Красная Москва во мгле
Перефразирую известные слова английского фантаста, название его книги, написанной после посещения России, которую он увидел во мгле. Принявший Герберта Уэллса вождь предстал в глазах писателя «кремлевским мечтателем», видевшим над Россией электрические алмазы вместо звезд.
Ильич любил мечтать, смотреть в ночное чистое небо. За этим занятием застала его однажды вошедшая в кабинет Александра Коллонтай, назначенная народным комиссаром государственного призрения. Она, не увидев его за письменным столом, подумала было, что в комнате никого нет.
«Но Владимир Ильич стоял спиной ко мне у окна, а в окне светилось морозное небо, звездное.
Услышав, что кто-то вошел, он быстро обернулся.
— Звезды, — сказал он, показав головой на небо. Будто еще не оторвался от каких-то своих, ему одному известных дум. И тотчас перешел на деловой тон».
Какие были думы у Владимира Ильича, когда смотрел на неподвластные ему небесные тела, мы никогда не узнаем. Ясно только, что и он подвергался их притяжению.
Другой подобный случай тоже относится к питерскому периоду.
«Ходим мы по Неве. Сумерки. Над Невой запад залит малиновым цветом питерского заката. Мне этот закат напоминает первую встречу с Ильичом на блинах», — пишет Крупская, вспоминая, как услышала впервые в тот вечер рассказ о казненном брате будущего мужа. А Ильич, любуясь малиновым закатом, думал о своем, мечтал в конце зимы 1918 года — о революции в Германии.
Есть еще одно воспоминание очевидца, заставшего главу правительства за созерцанием пейзажа за окном, на сей раз не вечером, а утром.
«Как-то зашел к Владимиру Ильичу в кабинет в девять утра, — пишет управляющий делами. — Солнце ярко освещало комнату и обширную площадь внутри Кремля. Снегу не было. Мороз был восемнадцать градусов. Владимир Ильич стоял у окна и смотрел вдаль.
— Посмотрите, — сказал он, — какое ужасное положение. Бесснежный здоровенный мороз с ветром, а над Москвой не видно ни одной трубы, из которой шел бы дым. Стало быть, нет топлива, и люди мерзнут… А у нас „испанка“, сыпной тиф… Бани, прачечные, значит, тоже станут…
— Да уже стоят, — уточнил управделами и тотчас нашел, как умелый придворный, виноватого. — Московский Совет еще не предпринял никаких решительных мер…»
Последовала команда: немедленно вызвать в Кремль отцов города.
В двенадцать часов дня собрались вызванные по срочному делу люди, которых, как пишет управделами, Ленин «упрекал в беспечности и в неумении вовремя заготовить топливо». По его команде государственная машина со скрежетом поехала, подминая под себя подмосковные заповедные дубравы, боры, где сотни лет никто не имел права рубить лес. Разрешили топить заборами, непременной принадлежностью каждого московского владения, ломать сараи и конюшни, где не стало лошадей, подохших от голода. И брошенные дома…
Впервые в истории города позволили каждому человеку с топором «начать вырубку леса в подмосковной полосе», то есть там, где никогда предки заготовкой дров не занимались, понимая без экологов, что этого ни под каким видом делать нельзя. Стволы затрещали в Лосином Острове, Измайлове, во всех окружающих город зеленых массивах, которые числились в собственности Рюриковичей, охотившихся в них со времен великих князей и Ивана Грозного, и триста лет принадлежали Романовым.
Можно было разбирать «деревянные заборы, и деревянные дома на окраинах и в переулках, преимущественно там, где предстояло строительство новых домов, пустить на слом старые баржи, стоявшие на Москве-реке», — пишет участвовавший в совещании управделами. Он, как всегда, описывая ужасное положение, в какое попали по воле его партии Россия и Москва, приукрашивает жуткую картину. Кто тогда думал о строительстве новых домов? В городе, где даже в годы мировой войны не прекращалось возведение зданий, о чем свидетельствуют сохранившиеся на фасадах даты, сооружались крупнейшие в Европе Казанский и Киевский вокзалы (последний построен в 1917 году, тогда над ним поднялся стеклянный купол, созданный замечательным инженером Шуховым). Строительство полностью прекратилось. Все архитекторы, подрядчики, преуспевавшие прежде, оказались у разбитого корыта. Даже покрыть крышей возведенные стены многоэтажных коробок не стало никакой возможности.