Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 132)
По заключению П. Кларк, подобные особенности организации литературной жизни во Франции в немалой степени задали и продолжают определять здесь повышенный социальный престиж писателя, устойчиво высокий уровень, особый интеллектуализм и «литературность», «риторичность» французской культуры, где рационализированные навыки оценки и анализа письменных текстов, техника владения литературным языком, классическим стилем на протяжении многих поколений отточены в системе лицейского образования.
В сравнении с этим американская элита формируется из новых промышленных и торговых кругов[434]. Она рассеяна по стране в целом, и ее литературные инициативы в формационную эпоху (XIX в.) складываются вокруг массовых газет – чикагской «Сан» и др. Попытки отдельных фракций интеллектуалов, к примеру «бостонских браминов» во второй половине XIX столетия, утвердить свой город в качестве столицы искусств успеха в Америке, в общем, не имели; характерно, что подобные инициативы всегда носят для США окраску чего-то «европейского» и даже еще уже – «французского» (ср. ориентацию бостонцев Хоуэллса и Холмса на Францию, французские вкусы литературной элиты Нью-Йорка 1960‐х гг.).
С подобной дисперсией элит и равной доступностью центров общества для любого гражданина страны[435] связаны плюрализм американской публики, ее терпимость к культурному многообразию, интерес к неканоническим жанрам, фактическое отсутствие культа классики. Показательно, что массовые тиражи общедоступных книг в бумажных обложках, появившихся на свет в 1935 г. в Великобритании, как массовое явление распространились в США на двадцать лет (на целое поколение читателей) раньше, чем во Франции. В более общем плане можно было бы сказать, что роль «культуры», с выработкой программы которой в Европе связана судьба особых интеллектуальных слоев, в США приняло на себя само гражданское общество в совокупности его дифференцированных – и прежде всего правовых – институтов. Не случайно главная библиотека страны приписана здесь к ее центральному законодательному органу – Конгрессу.
Вместе с тем в Америке значительна роль региональных культурных центров и элитных групп (Юг, противопоставление восточного и западного побережья, вообще значимость «глубинки» как для американской литературы, так, добавим, и для американской социологии). Поэтому и писатели здесь чаще отождествляют себя с локальным сообществом, исповедуя, по выражению П. Кларк, «демократический популизм» (космополитизм же, как правило, окрашен во французские тона), тогда как в самой Франции авторы обычно соотносят свое самопонимание с нацией (национальным государством) и языком, чаще разделяя позиции более консервативного «элитистского национализма».
В России жесткое противопоставление социального центра и периферии, столицы и провинции, по форме как будто близкое к Франции, на деле связано с совершенно иными обстоятельствами – запоздалой и форсированной модернизацией, проводимой исключительно силами централизованной государственной власти. Отсюда – замедленное формирование экономических и культурных элит при повышенном значении политической сферы и жестком контроле власти за доступом любых возникающих групп к центрам общества, к его жизненно важным ресурсам, к потенциальным рынкам символического обмена. Слабость начал групповой и институциональной дифференциации в конечном счете приводит к образованию принципиально аморфного в социальном плане слоя «интеллигенции». Она весьма политизирована в своих определениях и притязаниях и, претендуя на конкуренцию с «верхами» в понимании «пружин» общественной жизни и проектах развития страны, реально оттеснена от центров власти и принятия решений, от многих значимых каналов социальной реализации и продвижения.
К середине XIX в. словесность в этих условиях наделяется значениями национальной культуры в целом (истории, философии, богословия), литературные вкусы приравниваются к мировоззрению[436]. В социальном плане литература как бы компенсирует отсутствие публичной сферы, фактически принимая на себя функции несуществующего общественного мнения и даже «общества» (феномен, отчасти характерный, как было показано в главе «Общество и литература», для начальных стадий литературного самоопределения в Европе столетием раньше). Носители образцовых достижений в литературе ключевого периода российской модернизации – литературные классики XIX в. – получают статус символических фигур, конституирующих само национальное сообщество как таковое, «культурных героев», выступающих воплощением национального характера (Пушкин в отзывах Гоголя, А. Григорьева и др.). Происходит историческое для литературной культуры в России «сращение» идеологии развития, письменно-образованных слоев авторов и публики и, наконец, формы выражения их взглядов и коммуникаций между ними – толстого журнала «с направлением» (проблемная словесность и прежде всего роман в нескольких частях, ангажированная литературная критика и публицистика), оказавшееся устойчивым на продолжении десятилетий. В позднейших условиях, включая реликты подобных представлений в наши дни, само существование литературы и культуры в России зачастую приравнивается к этой в социальном плане достаточно узкой и идеологически перегруженной форме их бытования в «классический период».
Основные структурные характеристики данной идеологии литературы реанимируются и перенимаются в советскую эпоху. Во второй половине 1930‐х гг., в период относительной социальной стабилизации, закрепления и кодификации достигнутого, закладывается модернизаторская легенда новой власти, реставрируется культ национальной классики и начинается официальное формирование новой, советской «интеллигенции» (расцвет следующего ее поколения относится уже к годам хрущевской «оттепели»[437]). С распадом «закрытого» общества в России к началу 1990‐х гг., разворачиванием процессов ускоренной социальной мобильности, исчезновением цензуры в печати и художественной сфере в целом, с началом оформления и фактическим признанием прав массовой культуры (во многом строящейся в этот момент на переводной и зарубежной продукции) литературоцентризм советской и постсоветской интеллигенции, ее сосредоточенность на национальной классике, вместе с авторитетом и местом в обществе самой этой группы, подвергаются глубокой и стремительной эрозии[438].
НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИСТОРИИ
Для социолога понятие литературы в первую очередь связано с представлением о современной эпохе («модерности») и принципом субъективности, лежащими в основе программы «культуры». Этот идеальный проект возник в Европе сравнительно недавно – с началом кризиса Просвещения – и складывался вплоть до завершения эпохи романтизма. Литература при этом оказалась преимущественным полем развертывания и тематизации значений, благодаря которым происходило формирование и самоопределение независимого, деятельного и ответственного субъекта (частного, эмансипирующегося или одинокого человека). Именно такая антропологическая модель послужила образцом для последующего формирования ненаследственных элит, трактовки народа и нации – понятий, которые также актуализируются и разрабатываются именно в данной ситуации. Поэтому и о литературе становится возможным говорить как о синониме «модерного», т. е. о различных интерпретациях ценности «со-временного». Печатное слово получает здесь особый статус воплощения современности, поскольку указывает на смысловые конфликты, напряжения, дефициты «актуального» времени (времени действия). Именно этим оно становится интересным для «всех» (кто образует «общество», «публику», единство разнообразных интересов), превращается в предмет критического обсуждения, межгрупповой полемики, конкуренции, коалиции и т. д. Устойчивость этих упорядоченных и регулярных отношений дает начало образованию социальной системы, института литературы, воспроизводство которого опирается на возникающие именно тогда же «внутренние», т. е. предназначенные для самоорганизации литературы, институциональные каноны интерпретации и правила литературного поведения (нормативные представления о «классике», «истории» словесности, «литературных традициях»).
Чтобы возникла литературная деятельность, чтобы она приобрела устойчивость, т. е. воспроизводилась уже независимо от конкретного наличного состава действующих лиц – писателей, критиков, издателей и других, – необходим определенный минимум условий, функциональный набор предпосылок для поддержания и воспроизводства подобной системы отношений. Знаком их формирования можно считать выделение трех планов понимания и продуцирования словесности: борьба за репрезентацию и истолкование современности (так называемая «современная», или «актуальная», литература, рефлексию над которой осуществляет газетно-журнальная критика); установление канона усилиями литературоведения и школы[439]; текущая словесность массового спроса, который формирует и удовлетворяет своими средствами – дизайн, реклама, тиражная и ценовая политика, промоушен и т. д. – рынок, не нуждающийся ни в критическом разборе и экспертизе, ни в классико-центристской идеологии. На «пересечении» подобных планов, ценностных перспектив, институциональных контекстов работают разного типа библиотеки, так или иначе совмещающие в своих фондах литературу всех трех функциональных типов, но практически всегда тяготеющие к какому-то одному из них.