Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 130)
В ходе подобной полемики само понятие «массовый» выступало в различных, иногда достаточно далеких друг от друга значениях; за тем или иным разворотом семантики социолог может здесь видеть и исторически реконструировать следы группового употребления и межгрупповых отношений. Например, массовое понималось как (приводим наиболее типичные позиции):
– масскоммуникативное, одновременно технически тиражируемое на самого широкого, неспециализированного, как бы любого реципиента (тиражируемому противопоставлялось традиционное, «ручное», «единичное», «подлинное»[415]);
– общедоступное и «легкое» против «трудного», требующего специальной подготовки и мыслительной работы;
– развлекательное против серьезного, проблемного;
– всеобщее против индивидуального (такова критическая позиция Адорно и Хоркхаймера в их «Диалектике просвещения»);
– низкое, вульгарное против высокого, возвышенного;
– западное (для СССР и России; и тогда – как синоним индивидуально-потребительского либо даже либерально-демократического) либо «свое» (и тогда – как синоним советского, тоталитарного, государственно-мобилизующего);
– шаблонное, охранительное, традиционалистское в искусстве против элитарного, радикально-экспериментаторского и даже «по-настоящему» классического.
Во всех подобных позициях для социолога литературы слишком хорошо различимы признаки групповой оценки и межгрупповой идейной борьбы, конкуренции за власть, черты определенной и хронологически ограниченной идеологии литературы. (К середине XX в. противопоставление авангарда и классики, гения и рынка, элитарного и массового в Европе и США окончательно теряет принципиальную остроту и культуротворческий смысл: массовое искусство и литература обладают пантеоном признанных и изучаемых классиков, а авангард нарасхват раскупается рынком и переполняет музеи.) В этом смысле так называемая «массовая литература» для социолога, в отличие от литературоведа, – не столько предметная область, определенный содержательный раздел словесности, сколько внутрикультурная проблема (проблема определенного уровня культуры) и внутренний вопрос для самих исследователей литературы.
В историческом плане важно, что с помощью такого рода групповых оценок европейской (западной) культуре в поворотный для нее момент были заданы разноуровневость и многомерность, «верх» и «низ», а стало быть – начало единства, связности, системности, с одной стороны, и механизм динамики, развития, вытеснения и смены авторитетов, типов поэтики и выразительной техники, с другой. «Отработанные», «стертые», ставшие рутинными элементы поэтики, усвоенные и общепринятые типы литературного построения были помечены при этом как низовые, став основой для наиболее широко циркулирующих, едва ли не анонимных и постоянно сменяющихся литературных образцов. Причем это было сделано силами самой авангардной словесности и в укрепление ее авторитета[416]. Характерно, что именно из среды «малых» романтиков и ближайших эпигонов французского романтизма вышли первые образцы, поистине массовые по читательскому успеху и признанию, – историко-приключенческий роман А. Дюма и социально-критический роман-фельетон Э. Сю.
Становление литературы как автономной социальной системы выступило в Европе одним из моментов более широких и долговременных процессов – социальной дифференциации общественных групп, становления социальных и культурных институтов (и сложнейшего из них – личности) на стадии перехода от сословно-иерархических европейских обществ к современным. Может быть, прежде всего на автономизацию литературы, обретение ею социального престижа и культурной значимости влияли в этот период процессы выдвижения и социального самоутверждения новых, ненаследственных, светских, письменно-образованных элит и, соответственно, формирование публичной сферы – пространства межгрупповых коммуникаций, механизмов выражения и консолидации интересов, представительства более широких социальных слоев[417].
На рубеже XVIII–XIX вв., в рамках постклассицистской эпохи и силами прежде всего литераторов-романтиков, составивших принципиально новое социальное образование – «богему»[418], претерпели решительную трансформацию представления высокостатусных групп, а затем и более широких образованных слоев – «публики» – о литературе. Раздвинулись и переосмыслились рамки «литературного». Вместе с тем сложились социальные предпосылки писательской независимости от королевского и аристократического патронажа, от поддержки «закрытых» салонов, узких кружков. Собственно, уже Конвент одновременно с правами человека провозгласил во Франции авторские права писателя, вплоть до его права расторгнуть договор с издателем. Стала возникать сеть литературных коммуникаций (журнал, подписка, читательский абонемент). Появился литературный рынок. Заметно расширилась «публика»: в первые десятилетия XIX в. во Франции к «литературе» обращались уже около миллиона читателей[419]. Начала формироваться система внеличной оценки и вознаграждения «профессионального» авторского труда со своей обобщенной мерой писательского достижения и авторитета – гонорарной ставкой (на французских материалах см. работу П. Кларк[420]; по Германии – Р. Энгельсинга[421]; по Англии – К. Д. Ливис[422]; по России – Менье и Рейтблата[423]). С реформами системы образования на протяжении XIX в. структура публики усложнялась, круги читателей постоянно росли. В 1870 г. парижский «Пети журналь» первым преодолел рубеж миллионного разового тиража.
Система литературы обрела «вертикальное» измерение. Появилась возможность сопоставлять авторов как в собственно социальном аспекте (карьера, успех в обществе), так и в культурном плане (символическое лидерство). Впервые выделился культурный авангард – группы и компании инициаторов литературного обновления, находящихся на самом острие перемен. Вначале это были «неистовые» романтики, а затем – «проклятые» поэты, бунтари и визионеры (Бодлер, Верлен, Рембо, Лотреамон, Малларме), «декаденты», исповедующие культ «гения», отстаивающие идеи независимого, самоценного, «чистого» искусства, в отношении которого немыслима никакая общая, общественная мера, в том числе денежная (к концу века они уже стали героями мемуаристики, шумных романов Ж. Гюисманса, Э. Буржа, сойдя позднее в эпигонско-мелодраматическую прозу и кино, в жанр массовой «романизированной биографии» и т. п.).
Подобные авангардные группировки (от Байрона до Готье) выступили с первыми публичными акциями эстетической провокации и общественного эпатажа, включая нарушающую «буржуазные» каноны и приличия одежду, манеры, связи, прическу (сами их изображения, рассказы и слухи об их поступках и выходках стали значимым явлением литературной жизни, признаком и фактором успеха, в том числе у женщин). На другом полюсе из эпигонов романтизма, популяризирующих и тем самым рутинизирующих его индивидуальные достижения и поэтику, выделилась роль «литературного поденщика», поставщика ходкой приключенческой прозы, как А. Дюма (его роман «Сан-Феличе» был оплачен автору по сантиму за букву), либо создателя газетных романов-фельетонов с элементами социальной критики, как Э. Сю, чьи публикации «Агасфера» в парижской газете «Конститюсьонель» разом десятикратно взвинтили ее тираж и принесли автору 100 тыс. франков единовременного дохода[424]. Более того, была отчленена сама область отработанного авангардом и уже не проблематичного, неважного и неинтересного для него в культуре – «массовая словесность». С первой ее идеологической критикой сами же романтики (Б. Констан, Ж. Жубер, Ф. Р. де Шатобриан во Франции, П. Вяземский, С. Шевырев в России) и выступили (ср. более взвешенную оценку Пушкиным не столько «литературного», сколько «нравственного значения» того успеха, который имели у публики романы Булгарина).
Но совокупность социальных ролей и сеть устойчивых каналов коммуникации – это лишь один аспект социальной системы литературы. Можно назвать его институциональным, структурным. Другое измерение литературного взаимодействия как системы – групповое, динамическое, процессуальное.
Этим понятием охватываются феномены конкуренции и борьбы за признание публикой, критикой, издателями со стороны различных литературных групп (в том числе в ряде случаев поздней модернизации – в России, Испании, Польше – выступающих с лозунгами и символами «поколения»). Они вносят свои представления о реальности, свое понимание литературы. Их манифесты и практика, взаимодействие с другими, уже утвердившимися группами (органом подобных коммуникаций и становится литературный журнал с обязательными отделами критики, полемики, рецензирования) ведут к изменениям в композиции всего социального поля словесности. Идет передвижение одних группировок с «периферии» литературы (включая географическую «провинцию») в ее «центр» и, напротив, вытеснение прежде признанных, «старших» групп «младшими» на «обочину», смена литературных вождей, а стало быть, и литературных канонов, доминирующих жанров и поэтик, трактовок «литературного факта» (по терминологии Ю. Тынянова).