Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 42)

Полковник Егоров мягко возразил:

— Нет, она человек, но воспитали ее зверенышем. Не могли же из нее выбить все человеческое! И мы не имеем права посадить ее в клетку, как настойчиво рекомендует бывший генерал Батон. Что-то надо придумать наше. Не исключена, кстати, возможность, что мы встретимся со шпиончиками генерала Шито-Крыто. Вполне вероятно, что они примут участие в операции «Братцы-тунеядцы». Продолжайте выполнять задание, и чтоб больше я не слышал от вас всяких там разных… отговорочек.

— Есть, — унылым голосом произнес лейтенант Васильков. — Разрешите идти?

Надо сказать, что судьба младшего сержанта Стрекозы занимала полковника Егорова не только с той точки зрения, что рано или поздно со шпиончиками генерала Шито-Крыто придется иметь дело, и тогда агенточка может оказать неоценимые услуги, если ее перевоспитать, то есть превратить в нормального человека.

Жаль, что насчет Стрекозы своевременно не посоветовались с Фонди-Монди-Дунди-Пэком. А теперь — когда он вернется и вернется ли? Давно он молчит. Видно, дела его там, в «Гробе и молнии», плохи. Будем надеяться, что с его знаниями и опытом он как-нибудь да выкрутится.

План операции «Братцы-тунеядцы», в общих чертах сообщенный офицером Лахитом, сейчас рассматривается командованием. В ближайшее время начнется подготовка к контроперации под условным названием «Каюк». Работа предстоит необычная и по масштабам невиданная. Одна из сложностей заключается в том, что офицер Лахит многих важнейших деталей операции не знает. Неизвестно, например, когда начнется ее осуществление и какими путями будут перебрасываться большие группы агентов.

И если полковник Егоров имел дело с планом операции «Братцы-тунеядцы» в целом, то лейтенанту Василькову предстояло решить частную задачу — воевать с младшим сержантом Стрекозой до победного конца.

Казалось, с каждым днем характер ее становился все злее и ожесточеннее; дежурные отметили, что это особенно обнаружилось, когда у нее отобрали таблетки балдина.

Из мешка агенточку выпускали только поесть, попить да еще кое для чего. Фруктовки она пила много, а вот ела редко, не чаще одного раза в два-три дня, и только котлеты.

Лейтенант Васильков все ждал, когда же она устанет сидеть в мешке, вернее, висеть, потому что, если мешок опускали на пол, она принималась кататься, и тогда ее опять приходилось подвешивать. И еще лейтенант Васильков все надеялся, что если она и не устанет висеть в мешке целыми сутками, то по крайней мере ей это когда-нибудь да надоест.

Кроме ругательств, от Стрекозы не слышали ни одного путного слова. Купили ей куклу — агенточка разорвала ее за полторы минуты и еще долго грызла.

— Посадить тебя в клетку? — рассердившись на нее, спрашивал лейтенант Васильков.

— Эфорт! (Валяй!)

Ну, что тут будешь делать? Приказ, конечно, есть приказ, надо его выполнять, но — как?!

И вот тут-то лейтенант Васильков, совершенно отчаявшись хоть немного воздействовать на Стрекозу, предпринял невероятный шаг — решил отказаться от задания. Возвращаясь после объяснения с полковником Егоровым, он подумал, что еще дешево отделался. Могло бы и попасть, и здорово.

В камеру к Стрекозе он вошел раздраженный, готовый на все, сказал:

— Так вот, госпожа Стрекоза, чтоб тебе пусто было! Давай окончательно договоримся. Сколько это может продолжаться? На что ты рассчитываешь? На искривление позвоночника? Что за охота в мешке сидеть? Превращайся давай в человека!

— Гутто мурирэ! (Лучше умереть!)

— Ты пойми, что дела вашей «Гроб и молнии» — гроб без молнии. Какой смысл тебе безобразничать?

— Рэхитиг амил! (ругательство).

«Вот и поговори с ней, — уныло думал лейтенант Васильков. — Ее даже припугнуть нечем. Голода она не боится. Холода не боится. Боли не боится. Выносливости необыкновенной. Звереныш и звереныш. За что мне такое наказание? Нет ничего хуже, когда тебе поручат дело, а ты и понятия не имеешь, как его делать. Одно только и утешение, что никто вообще не знает, на что эта агенточка годится. Даже полковник Егоров не знает. Тогда получается, что я должен гордиться оказанным доверием! Ладно, погоржусь. Но дело от этого с места не сдвинется».

Однако надо действовать.

Он сходил за бутылкой фруктовой воды, опустил мешок на пол. Стрекоза сразу начала кататься.

— Фруктовку принес, не дергайся!

Младший сержант моментально притихла. Лейтенант Васильков выпустил ее из мешка, предложил:

— Садись, потолкуем. Ты офицера Лахита знаешь?

— Он помощник шефа, — впервые на человеческом языке ответила Стрекоза, не сводя глаз с бутылки.

— Хочешь его увидеть?

— Дерки! (Враки!)

— Он бы тебе объяснил обстановку. Сообщил бы, что мы знаем план операции «Братцы-тунеядцы».

В глазах Стрекозы мелькнул испуг, она крикнула:

— Авэк провокт нон загер! (С предателями не разговариваю!)

— Он не предатель. Он просто нам попался. Он говорит, что генерал Шито-Крыто отдал приказ тебя, как предателишку, обезвредить.

И все десять пальцев обеих рук младшего сержанта Стрекозы едва не вцепились в лицо лейтенанта Василькова. В сердцах он вывернул ей руку так, чтобы агенточка не могла пошевелиться, и крепко отшлепал ее по тому самому месту, по которому и наказывают провинившихся детей.

Старший санитар Тимофей Игнатьевич назвал бы эти действия санитарной обработкой задней поверхности организма младшего сержанта при помощи верхней правой конечности лейтенанта.

Но Стрекоза — вот чудеса! — притихла, не двигалась, хотя лейтенант Васильков больше не держал ее, и вдруг разревелась во все горло, разревелась совсем по-человечески, как обыкновенно ревут обиженные девочки.

От величайшего удивления лейтенант Васильков стал гладить ее по голове, растерянно приговаривая:

— Перестань, ну перестань… больше не буду… сама виновата… перестань… больше не буду…

— Больше не буду! Больше не буду! — сквозь рыдания совсем по-человечески выкрикивала Стрекоза. — Сама виновата! Сама виновата!

Совершенно обескураженный лейтенант Васильков не знал, что ему и делать, забыл, что перед ним агенточка иностранной державы, пожалел ее (не державу, конечно, а девочку) и поцеловал ее от этой жалости в лоб.

Зарыдав еще громче, Стрекоза обхватила его шею руками, прижалась мокрым от слез лицом к его лицу и бормотала, содрогаясь от рыданий:

— Сама виновата… больше не буду… сама виновата… больше не буду…

А не мешало бы эту сцену посмотреть генералу Шито-Крыто. Если бы он и не лопнул от дикой злости или с досады, то по крайней мере ему было бы о чем подумать своей огромной, без единого волоска головой. Но ничего бы он ею, похожей на арбуз, футбольный мяч или глобус, не понял! Не он первый пытался сделать из человека зверя или болвана, затратив на это мерзкое дело массу времени, подлости, сил и умения. Всё учел генерал Шито-Крыто, всё, кроме того, что его шпиончики родились людьми!

Отнесись лейтенант Васильков к Стрекозе только как к младшему сержанту иностранной разведки — неизвестно, чем бы это закончилось. Может быть, и пришлось бы Стрекозу на всю жизнь в клетку поместить (чтобы не было искривления позвоночника, которое могло случиться, если бы ее оставить в мешке). Вполне вероятно, что агенточка могла даже и покончить с собой, убедившись, что ей не выполнить задания генерала Шито-Крыто, а простить себе этого она не могла.

Но лейтенант Васильков в сердцах отшлепал ее, как обыкновенную провинившуюся девчонку, и по тому самому месту, по которому шлепают именно детей.

Вы помните, конечно, что Стрекоза умела драться и дралась жестоко, и ее били жестоко, но били по каким угодно местам, только не по тому, которое специально предназначено для шлепанья. И обратите внимание: шлепанья, а не битья. Ударь лейтенант Васильков младшего сержанта — и никакого бы воспитательного эффекта, разве бы что сдачи получил в виде укусов и царапин.

К тому же у детей, как известно, место для шлепанья имеет прямую внутреннюю связь с глазами, единственным местом, где вырабатываются и откуда выделяются во внешнюю среду слезы. Шлепнешь по специальному месту, а из глаз — слезы! Прямая внутренняя связь!

А начав плакать (чего шпиончики делать не умели), Стрекоза тем самым уже совершила вполне человеческий поступок.

Когда же, пожалев агенточку, лейтенант Васильков поцеловал ее в лоб, она разрыдалась еще громче: ведь впервые в жизни ее пожалели.

И ей все это очень понравилось. И чем растеряннее лейтенант Васильков просил ее успокоиться, тем громче она рыдала и, наконец, стала рыдать так безутешно, что лейтенант Васильков, не зная, как быть дальше, неожиданно для себя самого предложил:

— Давай-ка лучше пообедаем!

И они пошли в столовую. Стрекоза взяла его за руку обеими руками, сказала неуверенно:

— Хочу котлету…

— Будет у тебя котлет столько, сколько ты только захочешь!

— А хлеб?

— Еще больше!

В столовой Стрекоза растерялась и напугалась. Среди обедающих было немало людей в чужой военной форме, а Стрекозу воспитали так, что каждого человека, и особенно военного, она считала заклятым врагом, и если она первой не успеет выстрелить в него, то он выстрелит в нее обязательно.

Но никто не наводил на нее дуло пистолета, никто не командовал «Руки вверх!» — самые страшные для шпиона слова, и она не выпускала руки своего сопровождающего.

— Суп есть не будем! — спросил он, и Стрекоза ответила: