Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 23)
— Майль! — вяло ответил фон Гадке и поплелся, чтобы сначала сесть в автомашину, затем в самолет и лететь НАВСТРЕЧУ СВОЕЙ ФОН-ГАДСКОЙ СУДЬБЕ.
ГЛАВА №27
Подозрения офицера Лахита
ОФИЦЕР ЛАХИТ ДОЛОЖИЛ:
— Стрекоза сообщила, шеф, что все идет нормально. Своим чередом. Муравей действует отлично, однако обстановка очень сложная, возможны неожиданности.
— Передай ей, что меня не интересует, какая там обстановка! Меня не интересует старый хрыч Муравей! Удивляюсь, почему он до сих пор жив. Передай ей, чтоб торопилась!.. Ну? Чего стоишь?
— Осмелюсь, шеф… — осторожно заметил офицер Лахит. — Меня смущают два последних сообщения Стрекозы.
— Чем смущают?
— Видите ли, я довольно продолжительное время работал у господина генерала Батона. Не уверен, что служба пошла мне на пользу. Я только поглупел и обленился.
— Короче!
— Я писал под его диктовку много писем, телеграмм, приказов…
— Доносов!
— Нет, доносы он писал исключительно сам.
— Короче!
— Мне кажется, что в двух последних сообщениях Стрекозы чувствуется рука Муравья, то есть Батона, доверять которому нет никаких оснований.
— А это что значит?
— Не могу знать.
— Значит, я должен знать! — закричал генерал Шито-Крыто. — Если сообщения передает Муравей, то что тогда со Стрекозой?!
— Понятия не имею. Мое дело — предупредить. Вы напрасно доверили Батону…
— Я послал его на верную смерть. И если я услышу от тебя еще хоть раз критику в свой адрес, висеть тебе под потолком за левую ногу. Понял?
— Так точно. Напоминаний не потребуется, шеф. Я предельно исполнителен.
— А может быть, ты предельно предателен? А может быть, ты на каждом шагу обманываешь меня?
Офицер Лахит скромно опустил глаза, пожал плечами, ответил очень скромным тоном:
— Вам виднее, шеф.
— Я бы давно уничтожил тебя! — Генерал Шито-Крыто погрозил ему кулаком. — Но я обожаю мерзавцев. Я знаю, что будущее принадлежит им.
— Я ваш ученик, шеф.
Генерал Шито-Крыто довольно хмыкнул, удовлетворенно крякнул и сказал:
— То-то! Ступай!
Оставшись один, генерал Шито-Крыто быстро-быстро, крепко-крепко постучал по столу своей огромной, без единого волоска головой, чтобы выбить из нее кипящую злобу. Выбив злобу, он занялся своим обычным делом, то есть стал думать, размышлять, рассчитывать, прикидывать, взвешивать, изучать, сравнивать, делать выводы…
Ведь он, не уставая, готовился доложить Самому Высокому Самому Верховному Главнокомандованию — ох, страшно подумать! — план новой операции «БРАТЦЫ-ТУНЕЯДЦЫ».
ГЛАВА №28
Бывший генерал Батон наконец-то обретает подлинное полное счастье
НАКОНЕЦ-ТО, НА СКЛОНЕ ДНЕЙ СВОИХ, БЫВШИЙ ГЕНЕРАЛ БАТОН, бывший рядовой Батон, бывший агент Муравей и бывший дедушка Николай Степанович Уткин обрел свое подлинное полное счастье.
Эх, знал бы он об этом удовольствии — лежать одному в одиночной камере, — давно бы попросился сюда! Ведь именно о таком райском образе жизни он и мечтал всю жизнь.
Да ведь он и в шпионы-то пошел из-за нее, из-за своей собственной лени. Папа его, шпион, захотел, чтобы сынок пошел по отцовской дорожке. А сыну лень было спорить. Вот и попал в шпионы. И до генерала дослужился. Но оказалось, что должность генеральская хлопотливая.
Другое дело — вот тут, в тюрьме. Лежал Батон то на спине, то на левом боку, то на животе, то на правом боку — благодать с красотой! Только и заботы — определить, на какое место перевернуться, когда какое-нибудь место отлежишь.
И мечталось Батону: сюда бы еще да его генеральскую кровать!
Вспоминал он от нечего делать свою жизнь, морщился, сердился на самого себя: если уж уродился лентяем, так будь им, не лезь в генералы, живи себе тихонько.
Человек, считал Батон, вырастает лентяем не по своей воле. Вот он однажды один-единственный раз не умылся утром и почувствовал такое облегчение, что с тех пор всю свою батонскую жизнь старался не умываться и всегда испытывал от этого великолепное облегчение!
И не надо, несправедливо это, ругать человека за то, что он не любит умываться. Пусть себе! Каждому свое. Нравилось Батону в детстве ходить с мокрым носом, так, вы думаете, разрешали ему это? Как бы не так! Но, скажите, кому какое дело до моего собственного носа?! Ведь если бы не изобрели носовых платков, никому бы ведь и в голову не пришло вытирать мокрый нос!
А у нас повелось так. Придумает какой-нибудь чудак зубную щетку — и вот, пожалуйста, все обязаны чистить зачем-то зубы!
В подобных приятных уму и сердцу размышлениях проводил Батон немногие остававшиеся от сна часы. И еще он любил думать о том, что генерал Шито-Крыто оказался в дураках. Читает, будучи в дураках, сообщения своей любимой Стрекозы и не подозревает, что сочинял их нелюбимый Муравей. Шито ты, Крыто ты несчастное! Вот тебе прекрасный повод лопнуть от дикой злобы или разбить свою огромную голову об стену.
Рассуждая таким образом, бывший генерал Батон, он же бывший рядовой Батон, он же бывший агент Муравей, он же бывший дедушка Николай Степанович Уткин, а теперь просто очень счастливый человек, лежал себе, изредка переворачиваясь с боку на бок, и ничего больше не требовал от судьбы. Лежать бы вот так до конца дней своих… Красота!
Но, как известно, счастье не бывает долгим. Об этом хорошо знают, например, прогульщики. Прогуляешь день, прогуляешь два, может быть, и на третий день счастье выпадет, а потом попадет тебе!
Вот Батон и беспокоился: долго ли продлится
ЕГО СЧАСТЬЕ?
ГЛАВА №29
Младшего сержанта Стрекозу ловят и прячут в мешок
БЫЛА КРОМЕШНАЯ НОЧЬ. В темноте около здания, на карнизе которого неподвижно застыла Стрекоза, натянули сетку. Стрекоза и во тьме кромешной видела не хуже кошки, несколько раз стреляла и ранила несколько человек.
Ни в одном окне не горел свет. Улица потонула во мраке.
На Стрекозу навели яркий луч прожектора, чтобы он слепил ее и она ничего бы не видела.
Задача предстояла сложная: надо было взять младшего сержанта так, чтобы она не успела выстрелить в себя.
По совету агента Муравья для нее был заготовлен специальный мешок из нервущейся ткани и с крепкими завязками.
— Пора начинать, — сказал полковник Егоров, снял пиджак, ботинки, носки и остался в легком спортивном костюме. — Вспомню-ка молодость!
— Товарищ полковник! — обратился к нему младший лейтенант Юрий Васильков. — Разрешите мне! У меня все-таки второй разряд по акробатике! Разобьетесь вы! Или покалечитесь!
— Знаю я вас, акробатов, — весело ответил полковник Егоров. — Потом среди друзей хвастаться будете: дескать, им, полковникам, хорошо, командуют только, а мы, акробаты, на высоте четвертого этажа трудимся… Приготовиться! — скомандовал он. — Начали!
Взвыли сирены, одна громче другой, одна протяжнее другой, так взвыли, будто в городе враз загорелось девятнадцать домов.
Полковник Егоров забрался на подоконник, спустился на карниз, пролез под оконной рамой и выпрямился, прижавшись спиной к стене. Между нами говоря, было ему страшновато. Даже если упасть на сетку, то все равно надо было на всякий случай попрощаться с родными и близкими.
Не дыша почти, он осторожно переставлял ноги. Пятки больно упирались в карниз, а носки — в воздухе. От этого создавалось впечатление, что ноги вот-вот сведет судорогой.
Стрекоза стояла с закрытыми глазами, держа руку с пистолетом наготове. Вот и надо было как-то отобрать у нее пистолет.
В таких случаях говорят: секунды казались часами. Полковнику Егорову представлялось, что он на карнизе уже не первый год!
Сирены выпи, сменяя одна другую.
Оставалось каких-нибудь полметра, и можно было хватать Стрекозу за руку с пистолетом.
Но тут Стрекоза вдруг шевельнулась, понюхала воздух, отвернулась от луча прожектора и вытянула руку с пистолетом в сторону полковника Егорова.
Раздумывать было уже некогда, и он схватил младшего сержанта за руку.
Стрекоза, как пойманная за хвост мартышка, извивалась в воздухе, норовя укусить полковника Егорова в руку. Он второй рукой выхватил у нее пистолет и выпустил Стрекозу.
И сам, потеряв равновесие, полетел следом. Ему показалось, что летел он очень долго, и о многом успел подумать, два раза пожалел о том, что не имеет по акробатике хотя бы третьего разряда.
Загорелись огни. Смолкли сирены.