Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 19)
И тут же подумалось, что у него не хватит сил выдержать такое нервное напряжение.
— Еще хочу… еще хочу… — бормотал он, до боли в глазах уставясь на поплавок.
Едва поплавок шевельнулся, начинающий рыбак Иван Иванович двумя руками дернул удилище и своими собственными глазами увидел, как в воздухе сорвалась с крючка рыба — раз в двадцать больше того, первого ершика.
Она с шумом плюхнулась в воду, а бывший шпион едва не бросился за ней, упал на землю и забормотал:
— Я так не могу… я так не хочу… помогите мне… научите меня… проконсультируйте…
— Говорил я вам, не дергайте и не дергайтесь, — сказал Константин Иванович. — Возьмите себя и удилище в руки. Не тряситесь. Помогу, научу, проконсультирую.
— Вы привыкли ловить. Вам легче.
— Рыбу будете ловить не хуже меня.
Вторую и третью рыбку Иван Иванович вытащил уже почти по всем правилам. Сам он все еще дергался и трясся, но удилищем орудовал относительно спокойно.
«Господи, какой же я был дурак! — думал он, жадно следя за поплавком. — Научи меня кто-нибудь раньше рыбачить, и я бы ловил, а не меня бы ловили!»
Он стоял на берегу с удочкой в руках до тех пор, пока мог разглядеть своими зоркими шпионскими глазами поплавок.
Котелок уже висел над костром. Пахло лавровым листом и перцем.
— Мы и завтра будем рыбачить? — с робкой надеждой спросил Иван Иванович.
— Обязательно. За тем и приехали. Завтра на так называемой утренней зорьке клев будет отменный.
— А сегодня мы на чем ловили?
— Сегодня на так называемой вечерней зорьке. Вот отправляйтесь-ка на задание, выполняйте его, возвращайтесь и рыбачьте себе на здоровье. Характер у вас, Иван Иванович, рыбацкий — азартный. Отличным можете стать рыбаком.
Сначала они ели уху. Такой вкусноты Фонди-Монди-Дунди-Пэк не пробовал ни разу в жизни. Он обсосал все косточки и даже чешуйки с пальцев слизнул. Ему верилось, что те рыбки, которые он ел, именно он и поймал.
Потом они пили чай, пахнувший дымком, и с угольками. Бывший ЫХ-000 выпил четыре кружки. Он все поглядывал на часы, торопя наступление так называемой утренней зорьки.
Впервые в жизни, сидя в лесу у ночного костра, Фонди-Монди-Дунди-Пэк ничего не боялся. Ведь впервые в жизни его не ловили (хотя бы потому, что уже поймали). Не надо было опасаться, удачно ли спрятан парашют, не надо было бояться чихнуть или кашлянуть, не надо было вздрагивать от каждого шороха и хвататься за оружие.
И дров в костер можно было подкладывать сколько угодно: пылай, пылай, ведь никто тебя не выслеживает!
— Неужели, гражданин полковник, вы настолько уверены во мне, что будете спать?
— Не знаю, как гражданин полковник, а рыбак Константин Иванович заснет наикрепчайшим сном. Чего и вам желает, Иван Иванович.
Но бывший ЫХ-000 заснуть не мог. Он лежал на хвойных ветках, смотрел в звездное небо и ждал так называемой утренней зорьки. «Наплевать мне на все, — думал он, — мне бы только поймать хоть несколько рыбок!»
Костер погас, и бывший ЫХ-000 пошел собрать сучьев. Отойдя далеко в сторону, Фонди-Монди-Дунди-Пэк остановился, оглянулся назад… Вздохнул и начал собирать хворост.
Вот и снова вспыхнул огонь… Некуда бежать Фонди-Монди-Дунди-Пэку. И не к кому ему бежать. Один он во всем мире. Никого у него нет. И ничего ему больше не надо. Одно у него осталось: возможность хоть немного загладить свою вину перед людьми и — порыбачить.
Стояла такая тишина, что слышно было, как течет река, хотя днем, как заметил Фонди-Монди-Дунди-Пэк, она казалась неподвижной. И он подумал о том, что впервые в жизни не боится тишины. Раньше она всегда настораживала, пугала. А тут бывший агент ЫХ-000 посматривал в костер и никого и ничего не боялся.
— Гражданин полковник, — прошептал он, — я согласен. Я отправлюсь в «Гроб и молнию» с вашим заданием.
— Вот и прекрасно, — сквозь сон ответил полковник Егоров, зевнул и, честно говоря, громко захрапел.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
под названием «всё идет своим чередом»
ГЛАВА №23
Появление агента Стрекозы в кабинете психоневропатолога М. Г. Азбарагуза
ДНИ И НОЧИ НЕ ОТХОДИЛ ПСИХОНЕВРОПАТОЛОГ Моисей Григорьевич Азбарагуз от постели больного Толика Прутикова.
Одиннадцать врачей уже семь раз обсуждали заболевание мальчика и не пришли ни к какому окончательному выводу.
И однажды, когда Моисей Григорьевич после очередного осмотра и изучения всевозможнейших анализов в большом бессилии упал на диван в своем кабинете, старший санитар Тимофей Игнатьевич посоветовал прямо-таки загробным голосом:
— Воздух надо из выдающегося человека регулярно откачивать или — еще лучше — выпороть его надо.
— Ненаучно это, — еле слышно ответил Моисей Григорьевич. — Притом окончательный диагноз еще не поставлен.
— Но выпороть-то никогда не вредно! Это вроде санобработки будет. Отец мой, ныне, правда, покойный, возьмет, бывало, ремень, подзовет меня, а я у него самый любимый сын был, подзовет и скажет: «Хорошо ты, Тимофей, себя ведешь, просто приятно на тебя посмотреть моим родительским глазам. Услада ты моему отцовскому сердцу. Но чтобы ты и впредь не испортился, давай-ка мы тебе небольшое наказание организуем». А слово отца — закон для сына. Получал я некоторую профилактическую порцию. Это и с воспитательной точки зрения полезно, а с медицинской — так тем более: кровь разгоняет, нервы успокаивает.
— Не могу же я в своем научном труде написать: рекомендуемый метод лечения — порка?!
— А вы и напишите по-научному. Не порка, а специальная санитарная обработка задней поверхности организма медицинским стерильным ремнем.
— Я готов поверить в то, — сдерживая чисто научное раздражение, неуверенно произнес Моисей Григорьевич, — что рекомендуемая вами специальная санитарная обработка задней поверхности организма изредка и может быть полезна для здорового ребенка. Но Толик болен! Опасно болен! Наконец, загадочно болен!
— Потому и заболел, что когда был здоров, его ни разу санитарно не обработали! — страстно убеждал старший санитар Тимофей Игнатьевич. — Сидит, извините за ненаучное выражение, балбес на постели, в зеркало уставился, собой любуется и всех дураками, даже меня, считает! А я бы зеркало у него отобрал, кормить бы перестал и санитарно обработал!.. А почему воздух откачивать нельзя?
— Потому что деформируется кожа. Появятся глубокие морщины и складки. Оставьте меня.
Старший санитар Тимофей Игнатьевич, с сожалением глядя на очень взволнованного Моисея Григорьевича, ворчал:
— До того детей распустили, что не поймешь, где психическое заболевание, а где — дурость обыкновенная. А все оттого, что не применяют методов физического воздействия на организм. Вот смотрю я сейчас — после Толика Прутикова — на толстых и думаю: не сумасшедшие ли?
Настроение у Моисея Григорьевича, и без того нерадостное, вконец испортилось. Он прилег на диван и неожиданно для себя крепко заснул. Сколько он проспал, неизвестно, но проснулся так же неожиданно, как заснул. Моисей Григорьевич вскочил, забегал по кабинету, чувствуя, что его разбудила какая-то интересная мысль. Он заставил себя сесть, сосредоточиться и чуть не вскрикнул. Он бросился в коридор, стремительно прошел в соседнюю комнату, где находился Толик, открыл дверь и с порога заговорил:
— Итак, мы отказываемся лечить тебя! Ты, как мы и предполагали, болен острейшей формой мании величия — манией дутикой. Наши исследования показали, что ты являешься не выдающимся человеком, а зазнайкой. В недалеком будущем тебя, может быть, ожидает мучительная смерть. От беспрерывных раздуваний и отдуваний твой организм день ото дня слабеет. Кожа и внутренние органы вступили в стадию деформирования. Выпускай из себя воздух, становись нормальным! Иначе не доживешь до начала учебного года!
Даже в коридоре слышно было, как возмущался Толик, как кричал, плакал, кому-то чем-то грозил.
А Моисей Григорьевич, очень заметно взволнованный, попросил принести из «комнаты смеха» городского парка культуры и отдыха зеркало. Знаете, бывают такие: смотрит в зеркало нормальный человек, а в зеркале — уродище, и человеку это, представьте себе, смешно. А смешно человеку, видимо, оттого, что он по сравнению с уродищем в зеркале — прямо-таки красавец из красавцев!
Когда Толик, накричавшись, наплакавшись и нагрозившись, уснул, обыкновенное зеркало, в котором он любил любоваться собой, заменили зеркалом из «комнаты смеха».
По научному замыслу Моисея Григорьевича, больной должен был настолько испугаться своего отображения, поверив, что он такой и есть на самом деле, что ему, больному, захочется стать нормальным — а это уже проблеск сознания!
Размышления ученого прервал старший санитар Тимофей Игнатьевич:
— Там к выдающемуся человеку посетители пришли. Старичок Николай Степанович Уткин и его внучка Ниночка. Сказывают, что подарочек ему принесли.
— Объясните им предельно вежливо, что сегодня к больному нельзя. Пусть приходят хотя бы послезавтра.
Повернувшись к дверям, Моисей Григорьевич упустил тот самый момент, когда Толик проснулся и начал быстро надуваться.
Увидев себя в зеркале из «комнаты смеха», он закричал:
— Не воображай, не воображай, не воображай! — громко зашептал Моисей Григорьевич. — Не зазнавайся, не зазнавайся, не зазнавайся! Быстрее отдувайся! Отдувайся быстрее! Иначе смертельный исход! Исход иначе смертельный!