Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 13)

провал.

К сему…

Генерал Батон, увлекшись правдой, и не заметил, как написал донос на самого себя — самодонос!

Когда его с полковником Шито-Крыто вызвали к Самому Высокому Самому Верховному Главнокомандованию, он и уснуть не успел, как услышал:

— За полное неумение писать доносы, глупость, лень и развал шпионско-диверсионной деятельности немедленно разжаловать генерала Батона в рядовые и направить на выполнение опаснейшего задания, чтобы хоть смертью своей он загладил вину перед командованием, которое на него очень сердито!

Вздохнув, бывший генерал Батон задремал и сквозь сон слышал отрывки речи полковника Шито-Крыто:

— Провал… полный провал… развал… полный развал… глупость… лень… не моет руки… не чистит зубы… позор… против гигиены… докатился до самодоноса… невиданная по своим масштабам операция «Братцы-тунеядцы»… особые полномочия… увеличение финансовых ассигнований… мои заслуги…

И чей-то голос:

— Генерал Шито-Крыто… генерала Шито-Крыто… Генералу Шито-Крыто… подготовить… доложить…

Тут бывший генерал, а отныне рядовой Батон проснулся.

— Приступить к подготовке плана операции «Братцы-тунеядцы»!

— Есть приступить! Благодарю за доверие! — ответил генерал Шито-Крыто и приказал: — Рядовой Батон, за мной шагом марш!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой

«Тигры-выдры» превращаются в «Гроб и молнию»

ГЛАВА №15

Толик Прутиков опасно заболевает: считает себя

выдающимся человеком

БАБУШКА АЛЕКСАНДРА ПЕТРОВНА ТВЕРДИЛА ОДНО И ТО ЖЕ:

— И я шпиона поймаю. Еще какого! И еще как поймаю! У тебя-то все случайно получилось. А я подготовлюсь. Все шпионские методы сначала изучу. Уж если внук иностранного агента задержал, то бабушка и двух-трех сможет обезвредить!

Толик в ответ насмешливо усмехался, очень снисходительно улыбался. Дружба его с бабушкой, можно сказать, кончилась, и оба они, представьте себе, не жалели об этом. Бабушка не жалела потому, что обиделась на внука, а внук не жалел потому, что был очарован собой, то есть зазнался.

Но еще никто пока не догадывался, что мальчик заболел опасной болезнью, которую и предсказывал психоневропатолог Моисей Григорьевич Азбарагуз.

Толик стал гордым и важным. Правда, он полагал, что оказали слишком мало почестей. Его и в открытой машине через весь город не провезли, митинга на центральной площади в его честь не организовали, передачи по телевидению не сделали. Это он считал настоящим безобразием.

И все же Толик был глубоко убежден в том, что он может считаться выдающимся человеком, и знал, что ему следует делать. Он любовался собой, гордился собой, уважал себя, обожал, не узнавал друзей и знакомых.

— Привет, Толик! — радостно кричит, например, бросаясь к нему, одноклассник или даже сосед по парте. — Здравствуй, Толик!

Выдающийся, человек долго смотрит на него, невыдающегося, недоуменно пожимает плечами, морщит лоб, спрашивает удивленно:

— Простите, а, собственно, действительно, кто вы, извините, такой?

Невыдающийся одноклассник, а может быть, даже сосед по парте, растерявшись, называет свою фамилию, имя, класс, где он учился с выдающимся человеком, а Толик опять недоуменно пожимает плечами, морщит лоб и очень озабоченно произносит:

— Что-то не припомню… Что-то не припомню… А когда мы вместе учились? До того, как я смело и отважно поймал шпиона, или после того, как я отважно и смело задержал шпиона?

— До того! До того! Потому что после этого мы еще не учились. Каникулы потому что у нас летние. Ты тогда нормальным был. Помнишь, ты у меня на контрольных всегда списывал?

— Что-то не припомню… Нет, нет, никак не припомню, извините!

И выдающийся человек гордо шествует дальше, высоко задрав нос, а невыдающийся его одноклассник, а может быть, даже и сосед по парте, с уважением и обидой смотрит ему вслед.

Но долго считаться выдающимся человеком трудно. Стать им еще кое-кому удается, но вот удержать за собой это звание удается далеко не всем.

Ну хорошо, ты помог однажды поймать шпиона. Прекрасно. Замечательно. Молодец. Ну, а дальше? Так и будешь ходить всю жизнь, задрав нос, не узнавая друзей и знакомых? Один раз сделал доброе дело и считаешь, что больше от тебя ничего и не требуется?

Нет, так в жизни быть не должно, хотя и бывает. Любовались Толиком, любовались, гордились Толиком, гордились, уважали Толика, уважали, да и перестали. Другие выдающиеся люди вокруг появились. Влас Аборкин упал с балкона второго этажа и не разбился. Мишку Давыдова одна собака искусала, а ему двадцать уколов против бешенства сделали, и он ни разу не пикнул! Петр Пузырьков спас девочку, которая средь бела дня чуть в фонтане не утонула. У мальчишек слава на весь город, а они, в отличие от Толика Прутикова, ни о каких почестях не мечтают, просто продолжают жить дальше, как люди живут.

Стал Толик бывшим выдающимся человеком. Шпиона он больше поймать не мог, со второго этажа падать было страшновато, собак он тоже побаивался, и в фонтане больше никто тонуть не собирался.

А Толику и невдомек, что быть обыкновенным хорошим мальчишкой совсем неплохо, да и не так уж легко.

Нет, он по-прежнему шествовал по улицам важный и гордый, никого из друзей и знакомых не узнавал, не замечал даже и того, что никто уже не обращал на него никакого внимания.

Но чем меньше на него обращали внимания, тем сильнее ощущал он себя выдающимся. Дело дошло до того, что с каждым днем он становился все толще и толще. Но толстел он не оттого, что много ел.

Толстел он, так сказать, от важности и гордости: ему приходилось пыжиться, и вместе с важностью и гордостью в организм проникало много воздуха. Толика так распирало, что бабушка почти каждый день переставляла ему пуговицы на одежде, а затем пришлось и одежду новую покупать.

Александра Петровна сокрушалась:

— С чего это тебя развозит?

Внук не отвечал. Он вообще ни с кем почти не разговаривал. Он все время думал о себе самом. И чем больше он думал о себе самом, тем больше любил самого себя. Он уже не мог жить без себя, часто подходил к зеркалу и долго не мог оторвать глаз от своего отображения.

«Какой же я все-таки выдающийся! — ласково думал он, самовлюбленно вздыхая. — Я самый смелый и уж тем более самый мужественный. Видимо, самый умный. Недаром мне все завидуют. Да если бы я захотел, то навернулся бы не со второго этажа, как Влас Аборкин, а хоть с девятого! Пусть падают на асфальт те, кому больше выделиться нечем. Пусть их собаки кусают, пусть им хоть по сто уколов делают, пусть они из фонтанов утопленников хоть каждый день по десять штук вытаскивают!.. А самый выдающийся — это все-таки я один! Да здравствую я! Ура!»

Увы, никто не восхищался им, и настало время, когда он так раздулся, что в ненастную погоду остерегался выходить на улицу, чтобы его не унесло ветром, как надувной шар.

— По-моему, он свихнулся, — сказала однажды бабушка, — надо бы его опять сводить к психоневропатологу.

— Какая ты стала неумная. — Толик снисходительно усмехнулся. — Я просто выдающийся человек, а ты от зависти мне этого простить не можешь.

— Марш в угол, грубиян! — очень громко и очень рассерженно крикнул папа Юрий Анатольевич. — И не смей выходить оттуда, пока…

— Странный ты, папа, — недоуменно перебил его Толик. — Где ты слышал, скажи, пожалуйста, чтобы выдающихся людей ставили в угол?

— Зато я слышал о том, что иных выдающихся людей давным-давно пора выпороть!

— Мне стыдно за вас всех, — устало и с сожалением произнес Толик. — Вам бы радоваться за меня, а вы… — Он махнул рукой.

— Говорю я вам, что рехнулся парень! — авторитетно заявила бабушка.

— Какой ужас… — прошептала мама. — Два человека не могут справиться с воспитанием одного ребенка!.. У всех дети как дети, а у нас… кошмар! Я учительница, все мои силы уходят на воспитание чужих детей, а мое собственное чадо… кошмар!

— Смешно и грустно, — озабоченно сказан Толик и посоветовал: — Вы должны мной гордиться. Вы не должны сводить с меня восхищенных глаз. Вы должны обожать меня, умиляться мной. В этом ваше счастье.

Призадумались бедные родители и бабушка, пригорюнились. С очень огромной тоской вспоминали они те незабываемые дни, когда их Толик был обыкновенным ребенком.

А как-то ночью случилось такое немыслимое событие, что вся семья едва не угодила в больницу.

Часа в три ночи бабушка проснулась, потому что захотела пить. Она встала, сунула ноги в шлепанцы и случайно глянула на кровать, где спал внук.

Но вместо раздутого, шарообразного Толика, каким она уже привыкла его видеть в последнее время, лежал кто-то другой — худенький, совершенно нормальный мальчик.

Бабушка подошла поближе и вскрикнула. Перед ней лежал не кто-то другой, а именно ее внук Толик, но именно такой, каким он был до того, как раздулся от гордости.

— На помощь! — позвала бабушка. — Спасите! Помогите! — Она включила свет, взглянула на внука и крикнула еще громче: — Караул! Толенька, Толенька, ты ли это? — спрашивала она, плача от счастья и тормоша внука.

В комнату вбежали родители, застыли, изумленные и обрадованные.

Толик проснулся, сел, улыбнулся нормальной улыбкой, какой улыбался когда-то, но потом, видимо, вспомнил, что он выдающийся, нехорошо, с презрением к окружающим усмехнулся и стал быстро толстеть-надуваться.

Примерно за три с половиной минуты он достиг прежних размеров и спросил: