Лев Белин – Новый каменный век. Том 5 (страница 34)

И к тому же подобный «культ» не менее естественный, чем почитание волка, сокола и прочей природной силы. Скандинавские захоронения с оборачиванием в кору ивы, пучки её прутьев в руках или в виде венков у погребённых. Ивовый алтарь Дольни-Вестонице граветтской культуры, возрастом более двадцати пяти тысяч лет. И подобных свидетельств было великое множество, как косвенных, так и прямых. И это при условии, что органика исключительно проблематична с точки зрения сохранности.

Да и сам символ, принадлежность племени, станет универсальной. Неважно, какой у тебя тотем, ива благоволит всем одинаково.

Я словно пытался сам себя убедить в естественной природе такого воздействия. Но ведь это было не так, это мой намеренный инструмент. Религиозный искусственный рычаг. Едва ли не кощунственный в отношении их.

И я готов был идти на это.

— Да, сегодня буду говорить. Нужно выяснить, какие дары принесли с собой соколы. Распределить их, занять им руки.

— Это правильно… Ив, — заглянула мне в глаза Уна, поднявшись на ноги. Шкура сползла с неё. Она вновь была обнажена. — Это ради них всех, ради всех людей, — она стала первой, кто осознал смысл этого слова в полной мере. — Ты можешь дать свои дары всем. Волкам. Медведям. Соколам и орлам. Любым рогам… — она взяла меня за руку и прижала ладонь к левой груди, там, где уже спокойнее и всё же сильно билось сердце. — Я знаю это. Поверь мне. И себе.

— Спасибо, — я притянул её другой рукой и прижал к себе.

— Пожалуйста, — ответила она.

Эти два слова она тоже уже знала. И знала, что их нет в языке соколов. Что и сам я не сокол. И всё равно — верила мне.

— Пойдём, нас уже долго ждут, — сказал я Уне, отстранившись.

Она быстренько собралась. Я предупредил её и всех других, что не стоит кутаться сильно. Всё равно шкуры снимать. И удивительно, но к общему обнажению в контексте бани я относился сильно проще, чем к прочему. Мне почему-то это казалось весьма естественным, даже сближающим моментом. И я к тому же очень хотел как можно скорее наладить связь между всеми в общине. И баня должна была сработать как небольшой психологический рычаг — первый шажок. Обнажение, расслабление и очищение — общее, единое для каждого ритуальное действие. Пусть я и не мастак в когнитивной психологии, но многие ритуалы завязаны непосредственно на таком подходе.

Едва я откинул полог, в грудь ударил холодный воздух. Сухой, колючий, не в меру осенний, с запахом дыма, прелой листвы и далёкой воды. Небо уже начинало мрачнеть, в это время ночь приходила всё раньше. Но она только-только входила в права, времени было достаточно.

И тут же у самого входа двинулось серо-белое пятнышко.

— Фуф! — отозвался Ветер.

Он лежал, свернувшись клубком у стенки шалаша, но стоило мне выйти — тут же вскочил.

Уши торчком, глаза внимательные, хвост дёрнулся один раз, второй. Уже совсем не тот милый комок. Плечи ширились, грудь наливалась силой, лапы стали крупными, неуклюжими только на вид.

— Ждал? — спросил я тихо.

Он фыркнул, ткнулся носом мне в ладонь, но тут же попытался шагнуть вперёд, обогнать.

— Нет, — сказал я. — Рядом.

Он замер.

Уна остановилась рядом, внимательно глядя то на меня, то на волчонка.

А волчонок недовольно подошёл и встал у ноги. Тут же получил кусочек сушёного мяса в награду.

— Не понимаю, как он понимает то, что ты ему говоришь. Волки не говорят, — в очередной раз дивилась Уна.

— Понимают, если учить, — ответил я. — Сидеть.

Он посмотрел на меня. Потом на Уну. Потом снова на меня. В его глазах отчётливо читалось: «А что мне за это будет?»

— Сидеть, — повторил я строже.

Хуже всего он выполнял вот такие пассивные команды, особенно в присутствии других.

Ветер медленно, демонстративно, с видом великого одолжения опустил зад на землю. Но голову держал высоко, будто не выполнил команду, а принял важное решение на совете стаи.

— Вот, — сказал я Уне. — Услышал, сделал, получил. Этот язык он понимает.

Я достал кусочек мяса, протянул руку и остановился у самого его носа.

— Ждать.

Он застыл, только ноздри дрогнули.

Я выждал пару ударов сердца и сказал:

— Можно.

Кусочек исчез.

— И так нужно каждый раз? — спросила Уна.

— Поначалу — да. Потом реже. Но он должен знать, что слушаться выгодно. И не потому, что я сильнее, ха-ха, — посмеялся я. — Когда он станет взрослым, сильнее окажусь уже не я.

— Поняла, — кивнула она.

Мы двинулись через стоянку, мимо иных шалашей, очагов, сушилен и коптилен. Ветер шёл рядом, бывало, чуть впереди, но после короткого щелчка пальцами возвращался к ноге. Я видел, как Уна это отмечала. Видел и то, как ей это нравилось.

«Вот и привыкла. А ведь долго к нему с опаской относилась. Но оно и неудивительно», — подумал я.

Шалаш-баня стоял ниже основной площадки, ближе к реке, но не у самой воды. Место выбирали долго. В итоге выбрали пологий выступ, прикрытый с одной стороны скалой, с другой — кривыми соснами. Позади — землянки. А что, в целом, как раз после бани нырнуть сразу в жилище. Пусть оно ещё не закончено.

Снаружи баня выглядела как крупный приземистый шалаш, куда более уродливый, чем жилые. Низкий, широкий, будто припавший к земле. Каркас из толстых жердей, подбитых глиной и дёрном, сверху — шкуры, а поверх них ещё слой мха, веток и земли. У входа был короткий тамбур, скрученный из плетёных щитов и закрытый двумя пологами. Один снаружи, другой внутри. Чтобы жар не вылетал сразу.

Сбоку тянулся узкий дымный ход, закрытый плоскими камнями. Его планировалось открывать только во время прогрева. Потом угли выгребали в отдельную яму, камни оставляли, дым выпускали, а вход закрывали. Получалась не совсем баня по-чёрному и не совсем сауна. Скорее первобытный гибрид из того, что я помнил, того, что мог объяснить, и того, что мы с Канком умудрились построить, проклиная меня, глину, воду, камни и всех духов сразу. Не вслух, конечно.

Польза у этого горячего шалаша была куда больше, чем могли понять люди, привыкшие считать грязь частью жизни. Хоть я и дал им мыло и доступ к горячей воде по доступным ценам.

Пар, жар, мытьё песком, золой, мылом из жира и щёлока, последующая холодная вода — всё это снижало количество паразитов, грязи, тухлой органики на коже. Не стерильность, конечно. До стерильности нам было как до луны пешком. Но даже такой шаг мог спасти множество жизней.

Кожные воспаления. Вши. Блохи. Гнойные раны. Занесённая в царапины грязь. Болезни, которые переходят от тела к телу, от шкуры к шкуре, от руки к пище.

А теперь ещё и Соколы. К ним я отнёсся со всей серьёзностью, не как к оленям. Там ситуация была чрезвычайная. И это было моё упущение.

Неделю они провели отдельно, в дальнем шалаше за каменным гребнем. Еду им носили, воду оставляли у плетёной загородки, внутрь без нужды никто не ходил. Не только из-за опасности спор сибирской язвы, но и потому, что любая община — это отдельный котёл с собственными болезнями. То, что для одних привычная хворь, для других может стать смертью. У Волков свои чёрные духи, у Соколов — свои. У Оленей, Медведей, чужих общин дальше — тоже свои.

Мой прежний мир называл бы это переносчиками, инкубационным периодом, бактериальной флорой. Здесь же проще было сказать: каждый костёр кормит своих духов, и чужие духи могут оказаться злыми к чужому огню.

«Главное, что сибирская язва не проявилась. Инкубационный период пройден, симптомов нет», — думал я, шагая по стоянке и уже видя несколько кучек людей.

Волки стояли плотнее, ближе к своим. Олени — ближе, они тоже вместе. Соколы — отдельной сбитой кучкой, но им и не разрешалось пока приближаться. Только после ритуала. Женщины и дети, безногий, Така с натянутой на плечи шкурой, Шикта чуть позади неё. Мне ещё предстояло их узнать. Как и им меня. Потому лица были настороженными. Они уже поняли, что их не убьют, не прогонят и не отдадут зиме. Но ещё не поняли, чего от них хотят.

А страх неизвестности — главный страх древнего человека, который он передаст потомкам и который не выветрится и через сорок тысяч лет.

У большого плетёного короба стоял Канк. Короб сплели специально. В него должны были складывать одежду и шкуры, чтобы потом отдельно выбить, прокоптить, промыть щёлочной водой, а что-то и вовсе сжечь. Объяснить людям, что любимую, пропахшую телом шкуру нужно бросить в общую корзину, а потом с ней, возможно, и вовсе распрощаться, было сложнее, чем объяснить, зачем вообще мыться. Поэтому пришлось дать этому смысл.

Горячий Туман забирает грязь тела. Корзина принимает старую шкуру. Огонь и вода возвращают новую. Всё должно было неизменно проходить легитимизацию через духов.

— Тебе не кажется, что он и становится похож на Сови? — тихо сказала мне Уна.

— Да, что-то есть общее, — ответил я, глядя на парня.

Канк выглядел необычайно важным. Даже слишком. Лицо вымазано белой глиной и охрой, на белёном лбу углём нарисован круг, из которого вниз шли три линии. Камень, огонь, вода. Его собственный знак, придуманный, как я подозревал, ночью и с большим удовольствием. И с не меньшим удовольствием он рассказывал мне об этом с утра, ещё до охоты.

Увидев меня, Канк выпрямился.

— Тан-Ор-Ах! Уна! — кивнул Канк в знак приветствия.

«Белк, говнюк, уже растрепал, что я нормально отнёсся к новому титулу. Только и ждал повода», — понял я.

Я встал сбоку, Уна рядом. Белк стоял у входа, сложив руки на груди. Ветер сел у моей ноги, обводя собравшихся внимательным взглядом. На Соколов он смотрел особенно пристально, а они на него тем более.