Лев Белин – Новый каменный век. Том 5 (страница 32)

Через метров двести олень начал замедляться, ещё через сотню — едва бежал. Я тоже замедлился, глядя на него с расстояния. Подоспел и Ветер, который хотел броситься за добычей, но я призвал его к ноге. Волк покорно подчинился своему вожаку.

Олень уже перешёл на шаг. Я приблизился на расстояние сорока метров, но тот не замечал меня. Стрела торчала из бедра. Вокруг неё виднелось кровавое пятно, не сильно большое. Но вскоре кровь начала оборачиваться серо-белой пеной.

«Реакция пасты с лимфой?» — задумался я, наблюдая словно заворожённый. Где-то я уже об этом слышал.

Мышцы вокруг раны беспрестанно и хаотично сокращались, вся нога покрылась рябью дрожи. Это свидетельствовало о том, что первые натриевые каналы начали ломаться.

— Рядом… — хрипнул я Ветру, когда тот начал ускоряться.

Олень шагал с трудом, опустив голову и разведя уши в стороны. Начался вестибулярный сбой. Затем он сделал несколько странных шагов вбок, двинулся по кругу. Атаксия постепенно нарастала.

«Прошло около трёх минут… как же быстро», — думал я.

И вскоре я уже был в дюжине метров от зверя. Тот словно не видел, не слышал и не чуял меня с волчонком. Хотя ветер был не на нашей стороне и точно доносил до него наши запахи. Просто он уже едва ли контролировал своё тело, при этом всё ещё оставаясь в сознании.

Затем задняя нога подкосилась — та, в которую угодила стрела. Через десять секунд — вторая. Олень упал на бок, но голову всё ещё держал прямо, будто мозг не осознавал изменения положения тела.

Я спокойно достал кинжал из-за пояса.

Олень хрипел, из уголков пасти свисали длинные прозрачные нити слюны. Глаза вращались в поисках нас, но голову он повернуть уже не мог. Он пытался встать с помощью передних ног, но и те уже не подчинялись — вытянулись вперёд и застыли в неестественной позе.

— Около шести минут… — прошептал я, медленно шагая к оленю, но опомнился и обернулся. — Белк! К нему! — указал я волчонку вверх по склону.

Тот дёрнул головой в недовольстве, но подчинился. Побежал по скату к Белку. На всякий случай, а то решится ещё полизать крови или ещё чего. Хотя я приложил некоторые усилия, чтобы отбить у него всякое желание взаимодействовать с этим растением. Процесс был неприятным и для него, и для меня, но он не решится есть то, что пахнет соответственно. Лишь опыт дарует ему знания, ведь зверь понимает только пример.

А я остановился сбоку от оленя. Его зрачки сузились в точки, он слышал меня, но уже не двигался, только всё крутил глазами.

Жалкое зрелище.

Жестокое…

— Достаточно, — сказал я. — Прости меня, — я поклонился зверю. — И спасибо за то, что дал мне это знание, этот дар.

И с этими словами я ухватил его за рог и махом вонзил каменное лезвие сверху.

Лезвие прошло между затылком и первым шейным позвонком, перерезав спинной мозг и сонные артерии. Так олень мог умереть за секунды. С порезанным же горлом это растянулось бы на пару минут мучительного удушья.

— И это нисколько не оправдывает тех мучений, через которые тебе уже пришлось пройти… — тихо сказал я, проведя рукой по горячей шее зверя.

Но я многое узнал. Яд чемерицы оказался чрезвычайно эффективным. Частичный паралич для стопятидесятикилограммового зверя всего за пять-семь минут. Думаю, смерть наступила бы через минут тридцать. Это при условии, что я не попал в артерию. Тогда всё кончилось бы намного быстрее.

— Какое страшное оружие, — сказал я, сглотнув и поджав губы.

Этого зрелища мне было достаточно, чтобы решить не использовать нечто подобное для охоты. Это не кураре, такой яд отлично всасывается и очень проблематично разрушается. А риски слишком велики.

Но вот для защиты, обезвреживания хищника и против человека — это бесспорное орудие. Страшное и неумолимое.

Оленя я не стал забирать с собой. Решил оставить его тут, на склоне. Для этого была причина — гиены. Они не ушли далеко. Ранд заметил их на склоне. И вероятно, тех же самых, что убили наших. Из-за которых погиб Шанд-Ай и произошло всё то, что произошло.

— Думаешь, станут есть? — спросил меня Белк, когда мы двигались в сторону нашей стоянки, волоча волокуши с двумя тушами благородных оленей.

— Они падаль любят. Та, что поопытнее, может, не станет, а молодые рискнут.

— Да, старая гиена всегда умна, — проворчал он.

Белку совершенно не нравилось то, что мы отпустили Филина. И он не стеснялся напоминать мне об этом.

Не прямо, конечно. Не так, чтобы встать напротив и сказать: «Ты сделал глупость, Ив». Нет. Белк не был глупцом и прекрасно понимал, где можно давить, а где лучше лишь подставить плечо под тяжесть мысли. Но я видел. По тому, как он сжимал челюсти, стоило вспомнить Соколов. По тому, как молчал, когда я говорил о них как о новых людях нашей общины. По тому, как бросал взгляд на мой волчий клык, когда речь заходила о Сером Соколе.

— Он вернётся, — проговорил Белк, переступая через корень. — Филин вернётся.

— Возможно, — ответил я.

— Не возможно. Вернётся.

— И что, по-твоему, мне надо было сделать? Убить его?

Белк помолчал. Слишком долго для простого ответа.

— Да, — наконец сказал он.

— Тогда пришлось бы убивать всех там. Да и сам понимаешь, убийство говорящего с духами другой стаи — оскорбление всего племени. А у меня сейчас нет желания становиться врагом всех пернатых.

— Или забрать язык. Чтобы не пел больше, — предложил он «гуманную» альтернативу.

Я покосился на него.

— Язык?

— Так делали раньше, — спокойно ответил он. — Если шаман чужой стаи плевал духам в лицо. Иногда забирали язык. Иногда руки. Смотря как сильно плевал.

— Хорошие у вас были разговоры с соседями, — хмыкнул я.

— Зато понятные, — буркнул Белк.

Волокуша за его спиной подпрыгнула на камне, и туша глухо ударилась о жерди. Белк остановился, обернулся, поправил ремень, ругнулся себе под нос и снова пошёл.

Ветер бежал впереди, то принюхиваясь, то оглядываясь на нас. Он был недоволен, что добыча уже мертва и не требует погони, но всё равно держался важно, будто именно он и был главным охотником.

— Соколы не волки, — вдруг сказал Белк.

— И олени тоже не волки, — напомнил я.

Белк скосил на меня взгляд. Не злой, но упрямый.

— Вот об этом я и говорю.

Мы ещё немного прошли молча. Подмороженная трава ломалась под подошвами, сухие стебли цеплялись за волокуши. Справа между стволами серела река.

— Ты принял их, — сказал Белк. — Соколов. Большие Рога. Всех. И говоришь, что это одна стая.

— Потому что так и есть.

— Нет, — покачал он головой. — Стая — это волки. У стаи есть Белый Волк. Он ведёт. Он первый. Остальные духи могут идти рядом, могут давать дар, могут смотреть из-за деревьев. Но идти впереди должен один.

— Белый Волк?

— Да.

Я помолчал, размышляя, но при этом полностью понимая его.

И в то же время это значило бы сказать остальным: «Вы ниже волков».

А сказать это сейчас — значит посадить семя раздора в самую середину нашей общины, которое неизбежно прорастёт в будущем.

Склон начал загибаться, деревья расступались. Впереди серел знакомый скальный выступ, за которым уже начиналось наше плато. Мы обогнули выступ, и в лицо ударил влажный ветер. Шум воды стал громче, плотнее, будто кто-то встряхнул огромную шкуру, полную камней.

А затем открылась и сама стоянка: костры, шалаши. Но первым делом — землянка.

«Когда-нибудь мы её закончим…» — подумал я.

Но справедливости ради, ещё недавно это была просто яма. Теперь же над ней уже поднимался крепкий бревенчатый остов крыши. Пол был усыпан песком, травой и жердями. Стены были подбиты плетёными щитами.

Ранд и Канк возились наверху, укладывая очередное обожжённое бревно на поперечины. Ранд стоял уверенно, уже без прежней скованности из-за ноги. Канк что-то орал ему, размахивая руками, а Ранд, естественно, делал вид, что не слушает, хотя двигал бревно ровно туда, куда тот показывал.

— А ты, похоже, и впрямь приручил волка, — усмехнулся Белк.

— Волка нельзя приручить, — ответил я. — Только договориться.