Лев Белин – Новый каменный век. Том 4 (страница 33)

— Ветер! — бросил я, и волчонок поднял голову. — Хэй!

Бросил я, и он побежал за мной.

Я опустился на бревно у костра, и тепло сразу же потянулось к рукам, снимая усталость, которая накопилась за день. Ветер тут же свернулся у ног, положив морду на лапы, но глаз не закрывал — следил за каждым движением, каждым куском, что переходил из рук в руки.

— Ну что, Ив, — подал голос Шанд-Ий.

Он сидел напротив, обхватив миску обеими руками, и в его голосе звучало что-то среднее между любопытством и насмешкой.

— Как там дела с плотью земли и духом огня? Говорил ты с ними? Или они тебя не услышали?

Я вздохнул. К этому его тону — вечно недоверчивому, вечно с прищуром — я уже начинал привыкать, но он всё равно царапал где-то внутри. Мне для этого ремесла и Ранда хватало. Хотя, чего греха таить, я и сам был таким же в прошлой жизни. Скептик до мозга костей. И где оказался?

— Через три дня, — ответил я ровно. — Тогда и покажу, зачем всё это было.

— Через три дня, — хмыкнул Шанд-Ий, но спорить не стал.

Удивительно, но он помогал. Таскал камни, укладывал, не задавая лишних вопросов. Может, из чистого упрямства — чтобы потом сказать: «Я же говорил, что ничего не выйдет, а ты меня заставлял». А может, что-то другое. В нём ещё много было такого, что я не понимал.

— А я верю, — сказал Белк.

Он сидел справа, чуть поодаль.

— У пещеры, помнишь? Ив тогда уже сделал из красной земли камень. Уж все видели, да и мясо, помню, ел ты с придыханием.

Он покосился на Шанд-Ийя со скрытой, почти невесомой ответной насмешкой. Я кивнул, поймав его взгляд. В благодарности не было нужды — Белк не из тех, кто ждёт слов. Но я всё равно кивнул, и он ответил тем же.

— Камень? — фыркнул Ранд.

Он сидел у самого огня, закутавшись в шкуру, и его голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

— Те черепки хуже кости, не то что камня! Ломались, только тронь. От коры и то больше пользы.

— Кору и есть будешь? — парировала Ака, выныривая из темноты с миской в руках.

Она подошла ко мне вплотную, сунула грубую деревянную посудину в руки, и пар от похлёбки ударил в лицо — пряный, густой, пахнущий птицей, травами и чем-то сладковатым, отчего в животе заурчало с новой силой.

— Всё получится! — сказала Ака громко, так, чтобы все слышали. Она обвела костёр взглядом, прищурилась. — Иву никто не верил! И что теперь?..

А потом рассмеялась — звонко, заливисто, и в этом смехе не было ни капли насмешки, только уверенность.

— Три дня, — произнёс Шанд-Ай, не поднимая головы. — Три дня подождём. Тогда от глаз не укроется — говорил ли ты с духом земли и огня.

И в его голосе не было угрозы, неверия или чего-то подобного. Да и говорил он, скорее, не мне, а Ранду и Шанд-Ийю.

— Совершенно с тобой согласен! — ответил я, и в голосе моём, кажется, прозвучало больше бодрости, чем я чувствовал на самом деле.

Я отхлебнул похлёбку — обжигающе горячую, густую, с кусочками мяса, которые таяли на языке. И тут же вспомнил про Канка.

— Ака, налей ещё. Пожиже, для Канка, — попросил я, вставая.

— Только не сильно горячее! — попросила Уна, подскочив с места.

— Не волнуйся, уж дух ветра не даром поцеловал губы, — улыбнулся я уставшей травнице. — А ты иди отдохни. Я побуду с Канком.

Она уже не пыталась противиться, зная, что я всё равно заставлю. Да и Канку уже было куда лучше, и не требовался постоянный присмотр. К тому же у него и так дежурили посменно. Надо его уже перемещать к шалашам, а то что он в отрыве от остальных. Хотя в нише да рядом с очагом — очень даже уютно.

— Шайя, можешь идти к остальным, — сказал я, подойдя к очагу у стены.

Она кротко кивнула и без разговоров ушла. Шайя вообще со мной не спорила. Одного обучения праще и атлатлю было достаточно, чтобы расположить её к себе. Оставался только Шанд-Ий, и будет настоящая идиллия. А как правило, идиллии приводят к трагедиям рано или поздно. Так что пусть хоть будет бурчать.

Канк сидел, прислонившись спиной к холодному камню, успокаивая зудевшую спину, и в свете костра его лицо уже не казалось бледной маской. Глаза блестели, щёки порозовели — то ли от тепла, то ли от того, что жизнь потихоньку возвращалась в тело.

— Держи, — сказал я, протягивая миску.

Он взял её обеими руками осторожно, будто боялся расплескать, и сделал маленький глоток. Глаза закрылись, и на лице появилось выражение такого блаженства, что я невольно усмехнулся. Я опустился на землю рядом, прислонившись плечом к шершавому камню.

— Правда, что ты хочешь сделать каменные пузыри? — спросил он, не открывая глаз.

— Правда.

— Эх, — Канк вздохнул и отставил миску в сторону. — Всё пропустил. Хотел бы я тоже помочь.

— Ничего страшного, — ответил я, глядя на угли очага. — Если захочешь, я и тебя научу.

— Правда⁈ — Его глаза распахнулись, и в них вспыхнуло что-то детское, восторженное. — Хочу!

Я усмехнулся про себя. Да, охота ему и впрямь была побоку. Не погоня, не азарт, не кровь. А тихое, упрямое созидание. Похоже, не тот подход я выбрал с самого начала. Канк-охотник — это совсем не тот Канк, который может показать всё, на что способен.

— Научу, — пообещал я.

Канк замолчал. Я думал, он вернётся к похлёбке, но он сидел неподвижно, глядя куда-то в темноту, и губы его шевелились, будто он пробовал слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу.

— А что, если… — начал он тихо, почти шёпотом, и я услышал в его голосе страх. Не передо мной — перед тем, что его идею сочтут глупой. — Рыба?

— Что — рыба? — переспросил я, не понимая.

— Ну… — Канк откашлялся, набрал воздуха и выпалил: — Если самим сделать озеро?

Я замер.

— Я лежал, думал, — продолжил он, заметив мою реакцию, но не поняв её. Говорил быстро, словно боялся, что я перебью, не дам договорить. — Если выкопать большую яму и туда реку пустить. Будет вода. А рыбу будем ловить, туда пускать… и раков. Только мелких, чтобы росли. А когда рыба из рек уйдёт — у нас они останутся.

Он замолчал и уставился на меня, ожидая приговора. А я сидел и смотрел на него ошарашенно.

В голове откуда-то из глубины, из другой жизни, всплыли слова — мои собственные слова, сказанные когда-то давно в аудитории, полной студентов. Я тогда сказал:

«Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос „как“ — его мозг и руки знали „как“ уже тысячи лет, — а вопрос „а что, если?..“»

И вот этот вопрос прозвучал. Не от меня. От юноши с перебитой ногой, который лежал в каменной нише и думал не о том, как выжить сегодня, а о том, как сделать так, чтобы рыба была всегда.

Я сглотнул. В горле пересохло, и я не мог выдавить ни слова.

— Ив? — осторожно позвал Канк. — Я глупость сказал?

— Нет, — выдохнул я. Голос сел, и я прокашлялся, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Нет, Канк. Ты не глупость сказал.

Я положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза — в эти светлые, ещё по-детски наивные, но уже полные какой-то новой, непривычной мысли.

— Ты сказал то, что изменит всё. Со временем.

Он не понял. Конечно, не понял. Но улыбнулся — смущённо, виновато, будто сделал что-то нечаянно хорошее и теперь не знал, куда девать эту неловкость.

А я сидел рядом и слушал, как в голове тихо, но отчётливо звучат слова:

«Ты уже повлиял на этот мир. Ты уже изменил его».

Глава 16

С момента моего появления в этом древнем, позабытом мире меня не оставлял один вопрос: где я на самом деле?

С одной стороны, казалось, что всё предельно просто для любого опытного палеонтолога: Паданская низменность, Альпы, долины Северной Италии; явная ориньякская культура; региональные особенности поведения и присутствие соответствующих видов животных. Этот регион я знал весьма хорошо, ведь он был кладезем для любого палеоантрополога.

Именно тут могла произойти встреча неандертальцев и первых кроманьонцев. Тот же Гротта-ди-Фумане в предгорьях Лессини, что, вероятно, раскинулись недалеко от нашей стоянки (если я верно помнил географию этих мест), считался едва ли не крайним прибежищем для неандертальцев. Именно там были найдены последние доказательства присутствия чистых неандертальцев.

А немного южнее, на склоне холмов Беричи, встанет древняя стоянка протоориньякской культуры — Рипаро-дель-Бродьон, но это произойдет лишь через несколько тысяч лет после того, как последние неандертальцы покинут этот регион.

И тут возникали новые вопросы… Каким образом в одной долине могли сосуществовать два вида людей, что разминулись с разницей в несколько тысяч лет? Почему кроманьонцы уже перешагнули приставку «прото» и владели вполне устоявшейся культурой? И если это время первых кроманьонцев в этом регионе, что соответствовало примерно сорока одной тысяче лет назад, то почему климат совершенно не соответствовал тому, который должен был быть?