Лев Белин – Новый каменный век. Том 4 (страница 28)

Мне же не оставалось ничего, кроме как смущённо махнуть рукой. Приятно, когда ты помог. Но такая ответственность… Я ещё не привык к ней. Но уже не был намерен сдавать назад. Я защищу их, сделаю всё, чтобы их жизнь стала немного лучше и безопаснее. Ведь у меня было всё, чтобы это сделать.

— Ну как, готово? — спросил я у Шанд-Айя, когда подошёл.

— Почти закончили, — кивнул он.

— Духи помогли Канку? — спросил Белк взволнованно. Он вообще не желал уходить, пока мы занимались раной. Мне пришлось надавить, чтобы он делом занялся да отвлёкся.

— Да, рана мягкая, — кивнул я, и он расслабился. — Канку поцеловали духи воды и земли. Спина не знает черноты, нога как молодая трава. А с головой… хуже точно не станет, — ухмыльнулся я и вновь глянул на Шанд-Айя. — Я про лопатку, — уточнил я.

— Да! — опомнился он. — У навеса лежит, сохнет.

— Чего удумал? — спросил Белк, заинтересовавшись.

— Увидишь, — кратко ответил я, не желая расписывать весь процесс основания гончарного дела. — Ещё хочу попросить вас всех, — вспомнил я, и три пары глаз уставились на меня с ожиданием. Только Шанд-Ий глядел не слишком заинтересованно, — Как на охоте будете, собирайте по возможности кору березы. И если найдёте, такие… — я подумал, а как мне вообще объяснить, что такое «капа»? — Ладно, просто кору.

Все дружно кивнули принимая просьбу.

«Надо найти и к нему подход, — подумал я глянув на Ийя. — Белк сейчас благодарен мне за Канка. Шанд-Ай — за атлатль и пращу. Ака и Канк заинтересованы в том, чему я могу научить. Уна… тоже благодарна, но и учиться хочет. Шайя получит возможность и средства для охоты».

Я знал, что у меня были некоторые ниточки, связывающие меня и каждого из них. И я не собирался гнушаться использовать эти ниточки себе и им во благо. Есть вещи, где мои руки принесут больше пользы, а рутину я мог оставить остальным. Делегировать, как говорится, тоже надо уметь. И только к Шанд-Ийю у меня пока не было этой самой нити.

Лопатка оленя сама по себе уже на выходе была неплохой лопатой с правильной формой. Немного поправить отбойником, и, казалось бы, всё. А вот и нет. Даже тут с таким инструментом требовалось обращаться с умом и уважением. Особенно при условии, что работать им придётся много. Поэтому, забрав лопатку у навеса и не забыв почесать Ветра за ухом, я отправился к быстрой реке, в которую втекал ручей из скальной стены. Прихватил ещё палку-копалку — для глины сойдёт.

— Если я хочу сразу заняться делом как положено, то придётся потрудиться, — выдохнул я, представляя объём работ. — Но двухкамерная печь того стоит. Можно и просто в яме, но там с температурой ничего толком не сделаешь, да и брака будет половина.

Я уже прикинул план работ и выбрал более сложный, но и более эффективный путь.

— Эффективный… — прошептал я. — Начинает уже подташнивать от этого слова.

По расхожему мнению, гончарное дело возникло в Восточной Азии, в пещере Сяньжэньдун, когда были найдены фрагменты сосудов возрастом около двадцати тысяч лет. И я с этим был не совсем согласен. Как минимум потому, что мне было известно о Вестоницкой Венере, найденной в районе Чехии. И эта Венера, по сути, является древнейшей известной науке керамической статуэткой. И найдена она была в кострище. А ещё важнее то, что её возраст оценивается в районе двадцати девяти тысяч лет. Если прикинуть, что сейчас около сорока тысяч лет до нашей эры, то нас с ней могло разделять всего каких-то десять тысяч лет.

— Но прежде всего надо сделать инструменты, — понимал я, выкапывая ямку вблизи реки и туда же траншею, чтобы вошла вода. — Пару дней в воде — и кость уже не будет трескаться во время обработки. Как раз к тому времени будет достаточно глины, да и натаскаю камней, подберу хорошую шлифовальную плиту. Если уж делать, так сразу и наверняка.

Я придавил кость камнями, чтобы никто не утащил, и двинулся к скальной стене, попутно подбирая подходящее место. Нашлось оно быстро — где-то в тридцати метрах от скалы и в десяти от речного обрыва, где я рассчитывал добыть красную глину.

«С белой, как я знаю, работать непросто. Там и температуры выше, и свои нюансы. Но она пластичнее и качественнее, вроде из неё же делали лучший фарфор, — вспоминал я. — Для начала можно попытаться смешивать их. Белая и красная — будут и пластичность, и неприхотливость».

В гончарном деле я был профаном, естественно, но знал куда больше обывателя. По зову ремесла это было необходимо. Так что решил попробовать для начала сделать плоские тарелки-пластины. На них жарить несложно, форма простая, как раз отработаю технику. А там уже и сосуды. Попробую сначала лепку на плетёной основе и спиральный налеп, а потом буду двигаться в сторону чистой гончарки.

— Так… — вышагивал я по довольно ровной площадке. — Где-то два на два метра. Раз, два, — прикидывал я, помечая углы будущей площадки. — Убрать дёрн, пролить, дать устояться, — повторил я себе. — А там… — я глянул на весьма крупный бугор, самый большой перед стеной, — можно сделать цех по перегонке бересты и изготовлению угля.

Я не просто планировал, я старался заглянуть куда дальше, чем на одно лето. Понятное дело, я уже понимал: рано или поздно, если я хочу реального прогресса, придётся переходить к полноценной оседлости. Не в этом регионе, конечно. Но придётся. И надо сразу продумывать, как это всё будет работать на практике.

— Доступ к воде имеется, оба вида глины рядом. Гидротермальный комплекс даст мне все необходимые минералы, может, даже и металл… — но так далеко я не заглядывал.

И наконец я вновь обратился к древней стене, которая когда-то знала касания горячей магмы из недр планеты. Она формировалась десятки тысяч лет и сейчас представляла собой настоящее произведение геологического искусства. И эта стена не была безмолвной. Она говорила. Не словами, конечно, но тем особенным языком, который понимает только тот, кто умеет слушать камни.

«Наверное, Зиф бы её понял», — подумал я с налётом грусти.

Нижняя часть стены, от самой земли и примерно до высоты моего роста, была изъедена древними водами. Здесь, в этой хаотичной смеси цветов и текстур, скрывалась главная кладовая нашего нового лагеря. Белые, почти сахарные прожилки кварца пересекались с ржаво-жёлтыми потёками лимонита — той самой охры, которую я планировал запасти перед Древом. Думаю, там смогу её выгодно выменять. Рядом, в небольшом углублении, темнел вход в узкую трещину, откуда сочился тёплый, в сравнении с другими, ручей. Вода выходила не одним мощным ключом, а десятком мелких струек, просачиваясь сквозь слои светлого камня, как слёзы сквозь веки.

Я опустился на корточки и провёл ладонью по влажному, шершавому известковому туфу.

— А вот и ты, родная, — прошептал я, нащупывая пальцами рыхлый, рассыпчатый слой чуть правее источника.

Это была глина — белая, жирная, мылкая на ощупь. Я отколол кусок, размял его между пальцами, и он превратился в тончайшую пудру, прилипшую к коже словно мука. Пахло от неё слабо — сухой землёй и известняком.

— Хорошая, — кивнул я сам себе, словно вообще что-то в этом понимал.

Я усмехнулся своим мыслям и перевёл взгляд выше. Там, на уровне второго этажа несуществующего дома, стена меняла цвет. Белые и жёлтые пятна травертина и каолина сменялись плотным тёмно-серым магматическим андезитом, насколько я мог судить. Порода выступала из склона неровными острыми блоками, словно спина древнего чудовища, застывшего в вечном сне. Между блоками — глубокие чёрные трещины, в которых селились птицы. Оттуда сейчас доносился тонкий, требовательный писк — птенцы требовали еды, и их родители с сухим треском крыльев ныряли в расщелины с добычей. Кое-где андезит пересекали белые жилы кварца. Для меня он пока был не слишком полезен. Можно, конечно, искру высечь, но зачем, если есть пирит? Или использовать как абразив. До стекла-то я вряд ли дойду.

Я провёл рукой по стене, счищая налипшую грязь, и обнажил слой породы, который искал.

— Алунит, — мягко сказал я.

Он выглядел невзрачно — серовато-белые желваки, вкраплённые в травертин, словно белый изюм в тесто. Твёрдые, но довольно хрупкие. Я отбил кусок, поднёс к носу и понюхал. Ничего. Только сухая известковая пыль. Но я-то знал, что будет, если залить эту крошку тёплой водой, настоять день-другой, а потом процедить. Получится раствор, вязкий и кисловатый на вкус — те самые квасцы. А за ними революция в кожевенном деле. И даже это не было главной причиной.

— Теперь никакие царапины не страшны, — довольно произнёс я.

В мире, где любая царапина могла привести к смерти, алунит был сокровищем. У него сильнейший вяжущий и антисептический эффект, невероятная скорость коагуляции белков крови. А дальше он работал как жидкий пластырь, образуя корку от взаимодействия с лимфой.

— Долой прижигание огнём! Прочь, гангрена! Вон, сепсис! — и я даже не считал, что радуюсь излишне бурно. — Ну и есть шанс, что пахнуть мы станем немного лучше, — осклабился я.

А ведь эта стена таила в себе ещё множество сокровищ. Азурит, малахит, гипс и сера…

— А может, никуда и не надо уходить?

Глава 14

За следующую неделю наша стоянка приобрела более-менее презентабельный вид.

У скальной стены, в стороне от гидротермального комплекса, расположилась зона мастерских. Там мы решили хранить и обрабатывать камень, кость и дерево.