Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (IV) (страница 6)
«Думаю, для освобождения вашей матушки этого будет достаточно», – обнадежил меня батя.
«А если они сделают запрос: была ли боевая стычка и трофеи?» – спросил я.
«Ишь, какой?! – смерив меня насмешливым взглядом, произнес особист.
– Раньше надо было проявлять свою смышленость. Однако докладываю: такой факт имел место. Совсем недавно. У наших соседей».
Я еще раз убедился во всесильности прапорщика Романенко. Если он сейчас мне прикажет: «Прыгай в огонь!» – прыгну. Не моргнув глазом. Мне сейчас море по колено. Я ширнулся.
ИЗ ДОНЕСЕНИЯ РАЗВЕДСЛУЖБЫ ГЕНЕРАЛА ХИКМАТИЯРА РЕЗИДЕНТУРЕ ЦРУ.
…18 марта, во время передислокации военной части полковника Кулешова летучий отряд талибов подорвал три бронетранспортера и сбил вертолет. Погибло 22 шурави. В вертолете в живых никто не остался. Под одеждой одного из трупов извлечена тетрадь, а в кармане гимнастерки письмо, полученное адресатом, судя по штемпелю, 17 марта. То и другое направляем вам, как документы, представляющие определенный интерес…
Для завершения эпизода, связанного с судьбой старшины Советской Армии Аглиуллина, считаю необходимым в сводном Отчете воспроизвести текст обнаруженного письма.
3.
Проводив врача, Рейган не стал возвращаться в домашние апартаменты, полагая, что Нэнси, как обычно, после сеансов дремлет и мешать ей не следует. Он направился к себе в кабинет, чтобы захватить очередную порцию бумаг, которые теперь могут пригодиться, если, сидя не у дел на ранчо, ему захочется писать мемуары. В них уже не было такого, что могло ударить по психике жены. Ту копию «Сводного отчета» он по рассеянности оставил на письменном столе домашнего кабинета. И эта его рассеянность обернулась для Нэнси нервным расстройством. Она знала все, а в детали этого всего ей вникать как-то не доводилось. Она о них и не задумывалась, хотя в них-то и крылся ужас большой игры, в которой перемалывались жизни и судьбы массы никому неизвестных людей.
Здесь, в Белом доме, и там, в Кремле, игроки двигают фишки по схемам замыслов своих и не видят тянущихся за ними по земле рваных борозд, полных дымящейся кровью и кипящих людскими слезами. А тем, кто видит – наплевать и растереть. Так уж устроен мир: одним бросать кости на других, а другим следовать воле тех костей.
Сложив в стопку отобранные им еще с утра документы и, вложив их в папку, Рейган, облокотившись на нее, исподлобья осматривает свой кабинет. Уже, по-существу, не его. Через пару недель за этим столом и на этом кресле усядется новый президент. А может, он заменит их. Если станет менять, он выкупит их и перевезет в кабинет своего ранчо. За восемь лет он привык к ним.
Все здесь стало ему родным. «Мы приходим и мы уходим, а Земля пребывает во веки», – вставая из-за стола, он грустно улыбается и ловит себя на том, что сказанное им когда-то давным-давно уже кем-то говорилось… Медленно, как занавес, закрывая за собой дверь, он вспоминает: «Ну да, Екклесиаст».
Он не торопясь идет по коридору. Невидимая ранее стража становится видимой. Он каждого благодарит за службу и, не оборачиваясь и не прибавляя шага, продолжает идти – так, словно он в кадре на съемочной площадке, под пылающими софитами и объективами кинокамер, настроенных на крупный план…
В кадре – он и арка Римского сената. Он входит под ее своды… Команды: «Стоп! Снято!» – нет. И он продолжает шагать все с той же поступью Цезаря и с той же, нужной режиссеру, открытой, светящейся искрами доброжелательности улыбкой. Она у него хорошо получается. По губам режиссера он читает: «Дубля не будет». Он не видит его, но он его чувствует. И чувствует его только он, Рональд Рейган. И больше никто… Он пересекает арку и снова оказывается в до боли знакомом коридоре Белого дома. Команды: «Стоп! Снято! Дубля не будет!» – нет. А съемка продолжается…
Ему приходит странная, но не лишенная смысла мысль: за жизнью кто-то наблюдает и, режиссируя, выстраивает сюжеты, сцены, события, и кадр за кадром. Все-таки не случайно наблюдательные люди приходили к выводу: жизнь – театр, а люди в ней актеры. И эта вдруг возникшая мысль, как возникла, так и неожиданно улетучилась. Ее сменила другая. В права вступила иная мизансцена. Он чуть ли не лицом к лицу столкнулся с Нэнси.
– О, Рони! – воскликнула она. – Я к тебе в Овал. Думала, что ты там.
Овалом Нэнси называла его официальный кабинет.
– Как ты себя чувствуешь? – смотрит он на жену.
– Великолепно. С психотерапевтом ты перестарался. Хотя, признаюсь, его сеансы прилили мне свежих сил. Время от времени к его услугам надо прибегать даже здоровым людям.
– Ты была в такой прострации…
– Не в прострации, а под впечатлением, – перебивает она его. – Неужели тебя не тронула судьба того мальчика?
– Спрашиваешь! Конечно! – сев вместе с ней на диван, он продолжил: – Его судьба – капелька из тысяч подобных ей. В ней весь Советский Союз со всеми его проблемами…
– Все проблемы России в престарелых недоумках у власти. Я тут полистала ее прошлое, поговорила с историками и знаешь к какому выводу пришла?
– Любопытно, – сказал Рейган.
– Причиной всех их проблем, кровавых потрясений и, так сказать, русской непредсказуемости была всего лишь одна, очевидная и страшная сила. Бездушная, патологически корыстная и неуправляемая бюрократия. Ее стараниями была развязана война с Японией, преподнесшая революцию 1905 года. По ее вине не состоялась такая многообещающая реформа Столыпина и Россия была втянута в Первую мировую войну. Только тирания Сталина могла загнать это чудовище в темный угол, а уже Хрущев, освободивший народ от пут животного страха, тут же поплатился за это. И с тех пор по сей день она, патологически корыстная и неуправляемая бюрократия, пожиратель детей своих, опять стала безраздельным властителем страны…
– Свобода бюрократии при отсутствии массовой свободы – это коллапс, – задумавшись о чем-то своем, произносит Рейган.
– Это риторика, Рони. А факт в том, что то же самое чудовище бездумно и как ему заблагорассудится вертит номинально стоящими над ними – тем же самым Горбачевым, а, стало быть, всем народом.
– Нэнси, разве только бюрократия им вертит? – хитро прищурившись, многозначительно замечает он.
Нэнси смеется. Они друг друга хорошо понимают.
– Бесспорно, и Раиса. Но, согласись, в оркестре, управляемом тем русским чудовищем, он же, держит ее на месте первой скрипки.
– Да кремлевскому окружению хорошо известны ее слабость и сила. Я имею в виду силу влияния на Майкла. Играя же на ее слабости, бюрократия имеет и эту силу.
– Имеют, как хотят. И не только они, – подхватывает Нэнси, мягко боднув плечо мужа.
– Два пробных шара Стюарта оказались точно в лузе. В Париже год назад, помнишь?
– Еще бы! Раз десять просматривала видеозапись.
– Тогда через Хачиксона, вручившего ей старинную Библию, доставленную им отсюда, из штатов, Стюарт умудрился через него же подарить ей комплект из белого золота с крупными бриллиантами и бирюзой.
– Раиса смотрела больше на комплект, чем на Библию. Тогда мне показалось, что именно по этой причине она, спотыкаясь на каждом слове, благодарила армянскую делегацию… А уже здесь, когда мы с ней ходили по объектам культурной программы, где ей приходилось что-то говорить, мне стало ясно – таков ее уровень.
– Я тоже обратил внимание.
– Рони, первый шар – комплект, а второй?
– Ты забыла?! Второй – «Рено».
– Что значит «Рено»?
– Французская национальная гордость – автомобильный завод. Кривая прибыли его сползала вниз. Надо было что-то делать. Решили сыграть на рекламе. Усадить за руль «Рено», прибывшего в Париж лидера коммунистов – Горбачева. А как это было сделать, если в программе его пребывания завод не значился. Владелец «Рено» своим заветным желанием поделился со Стюартом. С нашим Билли. Они дружили. Сказал, что если Генеральный секретарь явится на завод и сядет за руль их автомобиля, он выплатит ему миллион долларов. «А тому, кто это сделает?» – поинтересовался Стюарт. «Заплачу столько же», – пообещал он. Друзья ударили по рукам… В тот же день, с подачи Билли, Хачиксон вышел на помощника Меченого.